Он схватил мое запястье – какой же сильный, со стороны даже не видно, – подтянул к себе и положил снежинку мне на ладонь. Руку обожгло холодом, и я отчаянно подумала про Антона, которого, вполне возможно, здесь убьют. Я должна его спасти.
Вот это – мой уровень задач. Не то что раздавать рекламы ветеринарной клиники в костюме собаки вечерами после школы, потому что у тебя ни отца, ни денег, тебе шестнадцать, а мать больна. Я прикрыла глаза. Давай, Таня. Память снова начала тускнеть, блекнуть, и я сделала единственное, что еще могла: разозлилась. Больше всего на свете я хотела остаться здесь. Еще раз посидеть вот так на кухне с Антоном, смеясь над глупыми стихами, которые он читает. Мой гнев должен защитить мои сокровища. Я всегда держала гнев на привязи, как добермана, но тут я сказала ему: «Фас».
– Игры… – начал Гудвин.
Я почувствовала вспышку такой дикой злобы, что земля вздрогнула. В голове будто что-то взорвалось – прощай, сдержанность, – и вокруг начали открываться двери. Очень, очень шаловливые. Отец закончил фразу, но все накрыло таким оглушительным грохотом, что я не услышала – а без этого, видимо, снежинка не сработает. Он по-прежнему держал мою руку, и я укусила его за запястье. Хватка разжалась.
Десятки дверей, которые подпитывала моя смертельная ярость, лабиринтом теснились вокруг нас – и разрушали землю под собой с первой же секунды появления. Садовая стена рядом с нами треснула.
– Ты хотел артефактов? Бери! – заорала я, срывая голос. – Бери, тварь паршивая! Подавись ими! Пусть тебя с головой завалит! Я тебя ненавижу!
Последнее слово вдруг звякнуло в воздухе громче, наполнило его до краев, отразилось от каждого атома, из которого состоял этот мир. В садовом павильоне недалеко от нас разнесло окна. Все призрачные двери медленно приоткрылись, и из каждой вылетел артефакт. Я от всей души разрешила дверям шалить сколько влезет. Их голубой свет был везде: в окнах павильона, под деревьями, на дорожках. Земля гудела, стена, у которой Гудвин устроил себе уголок для отдыха, начала с каменным шуршанием обваливаться.
А еще этот коллапс разрушил другую стену – ненастоящую. Ну конечно, Гудвин же мастер иллюзий. Стена, которая отделила нас с Гудвином от клановцев и Антона, упала, как легкая ткань, как штора, и я увидела…
Парни сбились вместе в десятке шагов от встрепанного Антона, и сразу стало ясно: несмотря на то что их целая толпа, в драке побеждают не они. Драка уже, собственно, закончилась, потому что на стороне Антона выступил кое-кто еще. Стая чаек бросалась на парней, те кое-как отмахивались, но не убегали. Видимо, своего босса они опасались больше, чем птиц. Чайки щипали их клювами за одежду, орали, щедро гадили на них и на ухоженный парк вокруг. Я чуть не заплакала от облегчения. Милые, добрые двери. Они дали нам артефакт, который смог защитить Антона от своры бандитов, даже когда те заломили ему руки. Настоящий артефакт могли бы отобрать – но шалуна отобрать невозможно, его дурацкий эффект уже в тебе.
Пару секунд я смотрела на дверную катастрофу, на подрагивающие от подземного гула деревья, на Гудвина, который яростно оглядывал весь этот беспорядок. А потом все потемнело, поехало куда-то влево, и я рухнула на землю, успев подумать: «Ну вот и все».
С папироскою «Дюшес» —
девушка проносится.
Лет примерно двадцать шесть,
пенсне на переносице.
Не любимая никем
(места нет надежде!)
вдруг увидит – манекен
в «Ленинградодежде».
Я открыла глаза и поняла, что лежу на теплой и мягкой… не кровати, нет: по ощущениям скорее гамак. Поморгала, глядя в потолок. Высокий, но лампа не такая, как у Антона. Я уже выучила все осветительные приборы в его доме, и этот был неопознанным. Размышления о лампах хоть ненадолго заслонили то огромное, что я вспомнила в первую же секунду: Гудвин – мой отец. Его сад, везде двери… Когда это было? Только что или давно?
– Вадика пришлось выселить на кухню. Не волнуйся, белье я после него перестелил, – негромко произнес знакомый голос, от которого мне стало разом спокойно и грустно.
Я повернула голову. В небе тусклое от легких облаков солнце, шторы незнакомые. Антон сидит между мной и окном, примостившись на смехотворно маленькой табуретке: то ли это детская мебель, то ли подставка под цветочный горшок.
– Сейчас еще сегодня или уже завтра? – хрипло спросила я.
Во рту пересохло, слова царапали.
– Еще сегодня.
Он ушел и вернулся с кружкой воды. Кружка была старенькая, красная в белый горошек, а Антон – уставший, встревоженный и злой. Но я потихоньку училась различать пятьдесят оттенков его злости, и в этот раз она была направлена не на меня.
– Рассказывай, – сказала я с какой-то непрошеной нежностью.
– С того момента, как выяснилось, что наш план – полная фигня?
