Подъезд – это темное пространство, пахнущее подвалом. Если подняться на четыре ступеньки, там будут квартиры первого этажа. У них есть своя лампочка, но она тоже вечно не работает. И все же в квартирах люди, поздно вечером все точно дома. Я сейчас доберусь до них и позову на помощь. А полутьма озарилась мерцающим синим светом. Я медленно повернула голову, по-прежнему держась за шишку на затылке. Надо мной стоял отец, и в руке у него сияла снежинка.
Ложь – это оружие. Может, Гудвин врет и нечасто, но, когда делает это, получается виртуозно, как с обманутым Антоном, который искренне верил, что ему вернут мать. Отец сказал мне про Еву, вселил в меня страх, чтобы я вернулась домой – а он смог загнать меня в ловушку. Я попыталась встать, но голова кружилась от удара, и я схватилась за стену. Поняла сразу несколько вещей – и все они были очень плохи.
Ради своего бизнеса папа готов на все.
Он так покорно вышел за дверь, которую я создала, отступил без борьбы, только чтобы перегруппироваться и продумать, как быть.
Снежинка действительно была тогда у него в кармане. Я бы, может, и вспомнила о том, чтобы отнять ее, но со своей ложью про Еву он отвлек меня, и я дала ему просто уйти. Как же он тонко воспользовался моментом.
Артефакты действуют и в этом мире – он сам мне сказал.
Даже без силы, которой я лишила его, у папы наверняка есть тут запасы артефактов, которые помогут ему открыть дверь отсюда в призрачный город. Предусмотрительность и здравый смысл иногда действуют лучше любого волшебства.
Он подкараулил меня. Он ждал в подъезде, пока я вернусь.
Любящий отец никогда не принял бы такое решение – но оно было самым лучшим, логичным и простым. Уж кто-кто, а я могла это оценить, хоть и сложно оценить что-то, лежа в темном подъезде и загибаясь от головной боли.
Нужно выбрать тактику. Договариваться? Бесполезно. Орать! Вот это лучше. На мои крики выбегут жители квартир на первом этаже, и пусть папа объясняет им, что происходит. Я набрала в грудь побольше воздуха, чтобы крикнуть, но папа мгновенно опустился на одно колено и зажал мне рот рукой. Рядом валялась какая-то декоративная керамическая штука из клумбы, которую разводит старушка с первого этажа. Вот чем он меня ударил.
– Не вздумай, – отчеканил он. – Если хоть кто-то выглянет из квартиры, тебе не понравится, что я сделаю. У меня с собой много чего полезного. Артефакт огня – прекрасная вещь, когда надо греться в зимнем лесу, но очень плохая, когда попадет кому-нибудь в лицо.
Его голос был сухим, собранным – отец долго ждал меня, долго продумывал, как действовать. Я попыталась драться, но он толкнул меня на ступеньки лицом вниз. Я больно ударилась о них грудью. Ладно, сейчас кто-нибудь зайдет в подъезд, кто-то точно спасет меня. Мысли были как хаотично хлопающие крыльями мотыльки. Надо торговаться. Что я могу ему дать, чтобы он пощадил меня?
Я изо всех сил пожелала освободиться, но наш мир моих желаний не слышит.
– Ничего личного, Таня, – сказал отец, и все же его голос звякнул, я слышала: в этом есть личное. Я его разозлила. – Просто не могу дать тебе все испортить. Слишком много лет потратил на эту работу.
Даже сейчас пытается оправдаться. Вот теперь мне стало по-настоящему страшно, сердце мелко заколотилось, как у птичек. Чем сильнее я старалась дышать глубоко, тем хуже получалось. Но я могу… Я все еще могу создать волшебную дверь. Я прикрыла глаза, разом успокаиваясь. Отец не убирал руку от моего рта.
– Не выйдет, даже ты не всесильна, – сказал он. – Создать дверь в этом мире куда труднее, чем в том, а ты сегодня много истратила. Ну все, все.
Я попыталась заговорить. В голове мутилось. Он гораздо сильнее меня. Нельзя сдаваться. Я снова попробовала бороться, но движения были смазанные, бесполезные. Удар по голове еще никому не помог в драке, особенно если драться вообще не умеешь.
– Знаешь, в чем была моя ошибка? Надо было заставить тебя сломать снежинку еще вчера, в Юсуповском, – сказал за моей спиной голос отца, голос Гудвина. Он прижимал меня лицом к ступеньке. – Но ты застала меня врасплох своими слезами, хорошая была игра. Не думал, что меня еще можно заставить совершить такую глупость. В том раунде ты выиграла, признаю. Но больше мне ошибаться нельзя.
О, как я его понимала. Я тоже пощадила его, отпустила, позволила уйти, а сейчас остро об этом жалела. Счет один – один. Мы по разочку пощадили друг друга, но я знала: больше пощады не будет.
Отец взял меня свободной рукой за запястье, но я ерзала, не давалась, все пыталась что-то сказать. И тогда он наконец-то выпустил меня – наверное, потому, что легче действовать, когда есть две свободные руки. Я перевернулась на спину и взвыла, когда ушибленный затылок коснулся ступеньки.
– Тихо! Помни, что я сделаю с соседями. Сама будешь виновата.
Свет снежинки в его руке слепил глаза. Мой единственный шанс – открыть волшебную дверь. Но как я ни старалась, ничего не выходило. Отец попытался сжать мою руку на снежинке, но я билась, как лев. Раненый, ослабевший и довольно жалкий.
