– Ну, не смотри так, это же тебя не убьет. Просто забудешь все, что там было, и будешь жить своей жизнью.
– Это была не жизнь! – выдохнула я, впервые назвав вещи своими именами.
От удара по голове у меня дрожали ноги, язык заплетался, я ослабела больше, чем мне сначала казалось. Единственное оружие, которое у меня осталось, – это слова.
– Ты… – Голос у меня дрожал. Я могла бы сказать, какой он подлец, но это было уже не важно. Важнее было другое. – Ты говорил, что понимать – бесценно. Но я бы платила тебе той же валютой. Я бы любила тебя больше всех на свете. Понимала бы тебя. Я бы всегда о тебе заботилась, даже когда ты постареешь, даже если ты будешь болен, я бы всегда, всегда любила тебя. – Слезы заливались в рот. – Мы похожи. Никто тебя не поймет так, как я. Из всех людей на земле я похожа на тебя больше всех. Я тебя так сильно любила – никто не полюбит тебя так сильно, как я. А ты просто выбросил это. Я думала, никто не сможет меня полюбить, потому что даже тебе моя любовь была не нужна. А значит, она не нужна никому. Но… – Он дернул к себе мою руку, и я захлебнулась слезами. – Папочка, не надо! Давай все исправим! Я хочу тебя понять, папочка, только не делай этого, пожалуйста!
Каждое слово было правдой. От рыданий я вся сотрясалась. На секунду я поверила, что даже сердце Гудвина можно растопить, что любовь победит все. Но потом он тихо вздохнул и погладил мою щеку.
– Хороший ход, молодец. Играешь до конца. Ты добьешься в жизни успехов, я это точно знаю.
И тогда я поняла, почему в волшебном мире продолжали открываться двери, даже когда я о нем не помнила. Я открывала двери для Гудвина, чтобы он вернулся домой. Из этого счастливого мира – в несчастливый, но зато там были мы с мамой и Евой. Рискуя своим счастьем, и гордостью, и деньгами, мы идем навстречу тем, кого любим. Иногда в ответ они целуют нас на закате. А иногда убивают в темном подъезде.
Гудвин знает все – кроме главного. Он не знает, что плохо толкать детей. Что нельзя оставлять детей одних, если они порезались. Не знает, что уйти навсегда и не прощаясь не значит освободить. А значит, он не знает ничего. Любовь подслеповата, она совершает ошибки, но ее отсутствие слепо на оба глаза. Когда-то мой отец любил рисовать красивые здания, но это время прошло. Он не узнает любовь и красоту, даже если они будут прямо у него под носом.
Я видела: в этот раз больше никаких полумер, никаких долгих разговоров. Слезы сползали по щекам, соленые, горячие. Я давилась ими, меня трясло. Снова попыталась вырваться, отец снова придавил меня к ступеням. В подъезд никто не заходил. Уже слишком поздно, все давно легли спать. Столько лет спустя снежинка нашла меня. Отец предпочел бы, чтобы я все забыла еще в тот день, пятнадцать лет назад, и никогда больше не могла попасть в волшебный город, но у меня было еще два шанса. Взгляд отца говорил, что третьего не будет. Я дернулась, пытаясь уйти от снежинки, которую он настойчиво пихал мне в руку, и с абсолютной ясностью поняла: он правда считает, что не сделал ничего плохого. Выйдет отсюда, откроет с помощью артефакта дверь в наш – мой – его город, а я…
Скрыть преступление не так трудно, как кажется. Особенно там, где нет свидетелей.
– Ну все, все. Ты хорошо развлеклась, но…
Он вложил снежинку в мою дернувшуюся руку, сжал мои пальцы вокруг нее и, глядя мне прямо в глаза, сказал:
– Игры закончены.
Вот они, волшебные слова, которые не договорил Антон.
Снежинка разбилась, осколки впились мне в руку. Я не представляла, что это будет так больно – точно как в тот момент, когда я порезала в детстве руку о ее подлинную версию. Только сейчас папа еще и сжимал мой кулак вокруг нее, глубже вдавливая в кожу осколки. Второй рукой он зажимал мне рот, оставляя только мычание от моего дикого, отчаянного крика. Если бы хоть кто-то мог прийти мне на помощь, если бы хоть кто-то меня услышал хоть в одном из миров. Но меня слышал только Гудвин, и ему было все равно.
Кожу резали осколки, я не чувствовала ног, в затылке ужасно болело. Мое тело, начиная от руки, разлеталось сияющими голубыми искрами – но в реальном мире я от этого не исчезала. Обычное тело из плоти и крови оставалось нетронутым, исчезало только прекрасное волшебство, которое спасло меня в тот день, давным-давно. Разлеталось голубыми искрами. Все мои силы, вся моя память о том, что было со мной в волшебном городе, исчезали, изглаживались, будто их никогда и не было.
Юсуф знал, что так и будет. Юсуф знает все, а вовсе не Гудвин. Вот почему он попрощался со мной навсегда. Но прежде, чем забыть обо всем, я кое-что вспомнила. Настоящие артефакты, не шалуны, действуют долго – и прежде, чем артефакт памяти растаял внутри вместе со всей моей магией, он подарил мне одно, последнее воспоминание. То, чего я никогда бы не узнала, если бы не артефакт, – слишком много времени прошло.
