– Сильно заметно? – Она убрала с лица прядь длинных, густых волос, и Олеся увидела, что бровь у нее разбита.
– Ну-у, так… Пойдемте, в комнате зеркало есть. Полицию вызвать?
Соседка замахала руками.
Аптечки у Олеси не было, но кровь остановилась сама. Соседка, представившаяся Галиной, быстро освоилась. Олеся согрела ей чаю, угостила печеньем, постелила на диване, маленьком и жестком, как будто набитом камнями. Соседка долго мостилась на нем, приговаривая:
– Козлина… Правду мама говорила… Ублюдок!.. Что я тебе такого сказала?! Чтоб ты сдох, тварь… Извините…
– Может, вам… денег дать? Вам есть куда уехать? Родня, друзья?
Олеся редко жалела людей, но тут впервые пошла навстречу чужому горю. Галина, не слушая ее, продолжала свое:
– Вы уж простите… мудила конченый, чтоб у тебя в штанах все отсохло… чтоб глотку у тебя перекрыло, когда туда заливать будешь…
Олеся слушала ее – и засыпала. Галина ушла утром, до того как она проснулась.
Назавтра Олеся позвонила Яну. Сердце бешено стучало. Слова теснились в голове, набегали друг на друга, как волны.
«Я подумала… забери… где ты?.. ну ты и сволочь… приезжай!.. кто она?.. забери… мразь… я соскучилась!.. как ты там?.. я подумала…»
Она долго набирала его номер. Раз за разом. Не берет. Потом попыталась написать в соцсетях. Сообщение повисло сиротливо, непрочитанное.
И Олеся поняла, что она здесь надолго. Она пошла в магазин, чтобы закупиться по-настоящему. Надо было взять новую электроплитку и продуктов, из которых можно сварить нормальный суп.
В магазине в этот раз было людно, хотя лиц этого люда Олеся не знала – какие-то женщины, обычные, говорят о чем-то своем – но обостренным слухом чужака она уловила:
– В доме этой старой уже неделю живет… ага, Галка сказала: неряшища ужасная, зеркало мухами засрано, в углах неметено, плинтуса пыльные…
Поздоровавшись, Олеся дождалась своей очереди, взяла каких-то круп, сахара, тушенки.
Она перестала считать дни и начала читать книги, необходимые по учебе (разумеется, электронные, не в библиотеку же ходить). Некоторые оказались такими сложными для понимания, что ломило в висках, но она не сдавалась; Олеся училась с остервенением и однажды вечером даже не заметила, что в телефоне села батарея. И старухи в углу не заметила. Но как постучали в дверь веранды – услышала.
Это снова была Галина.
– Опять набрался… скотина! И где берет?! Вы уж простите, что я… по-соседски…
Олеся посмотрела на нее: какие роскошные волосы! (Ей бы такие! У Олеси с волосами не очень… Если б ей лицо разбили, так удачно, как Галина, она разбитую скулу не спрятала бы.) Майка та же; кажется, разодрана еще больше. Домашние лосины. Тапочки на ногах. Да, в чем была, в том и бежала. К тому, кто оказался ближе.
– Заходите.
Олеся развернулась и прошла в дом. Старую, почти заржавевшую раскладушку она нашла, когда стала разбирать вторую комнату. Наводила там порядок. Драила все, как полагается – чтоб сверкало.
– Вот.
Несколько теплых, хоть и побитых молью одеял, подушка, постельное белье. Чашка чая на табуретке.
– Спокойной ночи, Галина.
Пусть спит на веранде, там ей самое место. Нельзя их жалеть, они от этого только наглеют.
Олеся подумала о старухе. Она вспомнила. Переводчица с латинского, древнегреческого и еще каких-то мертвых языков. Бабушка рассказывала о ней: нелюдимая, замкнутая, озлобленная старушенция.
Ведьма, ага.
Да тут каждая, которая не такая, как они, – ведьма. Которая сама по себе. У которой есть характер. Которая…
…качается в кресле в углу. Зырк-зырк. Скрип-скрип.
«Я здесь. Боишься?! И правильно: здесь не только я».
Но Олеся слишком устала от тревоги, вины, страха и прочих эмоций. Она спала, крепко, без снов, как и полагается человеку, у которого был тяжелый насыщенный день – и не один.
Как только Олеся начала встречаться с Сергеем, Андрей вырезал ее из своего сердца.
В ту пору его младшая сестра Ленка вырезала бумажных куколок, которых можно было наряжать в такие же вырезанные из бумаги наряды. Ножниц, подходящих для маленьких Ленкиных ручек, в доме не было, и она орудовала громоздкими и непослушными «взрослыми» ножницами. Торопливая, порывистая Ленка резала быстро, грубо и зачастую отсекала бумажным куколкам кисти или ступни, превращая девушек в беспомощно и жутко выглядящих апмутанток. Обрезала она и специальные бумажные язычки, загибая которые, нужно крепить кукольную одежду к фигуркам.
– Дай помогу, – как-то сказал Андрей.
– Я сама! – крикнула Ленка, грозно сведя бровки на переносице. Она терпеть не могла посягательств на свою самостоятельность. Через минуту, правда, протянула брату ножницы и журнал с бумажной куклой: наверное, решила, что брат тоже хочет повырезать, и от широты душевной не могла с ним не поделиться.
