Народ зашумел, завозмущался, а кондуктор объяснил, что сегодня проходит праздничный забег в честь надвигающегося дня города, поэтому центр перекрыт и перекрытие продлится до позднего вечера, чтоб уж точно никто из бегунов не попал под колеса автомобиля. Проклиная все на свете, Андрей вышел из автобуса. Ему предстояло пройти через всю Подгорную, потом свернуть на Парковую, а оттуда – на площадь, на которой находился театр. Времени в обрез. Вначале он пошел быстрым шагом, а потом – побежал. Бежалось легко, хотя костюм явно не предназначался для спорта; пиджак Андрей снял и расстегнул ворот рубашки. Он бежал и бежал, а навстречу ему попадались настоящие бегуны – в спортивной форме, кто-то более-менее живой, кто-то едва волочащий ноги. Андрей бежал им навстречу, и они смотрели на него как на психа – на парня в костюме и белой рубашке, который не пойми зачем бежит наперекор общему движению. Но он бежал, думая, что вот так невольно люди и становятся бунтарями: просто бегут туда, куда им нужно, а оказывается, что против общества. А еще он думал о том, что опаздывать нельзя: это будет ошибкой, которую Света ему точно не простит.
На пересечении Подгорной и Парковой стоял человек с мегафоном:
– Впе-ред! Впе-ред! Не сда-ем-ся!
Сказал бы он пару ласковых этому подбадривальщику – стоит тут, издевается. Завернув за угол, Андрей посмотрел на часы. Опаздывает, нужно ускориться.
Он настроился на финишный рывок. Теперь успеть было важно не только из-за Светы. Когда шанс на успех так низок, желание переиграть мир возрастает многократно. Андрей ринулся вперед так, что ощутил укол в сердце, преодолел Парковую и буквально вылетел на площадь. Осталось совсем немного. Нужно перейти на шаг, выровнять дыхание. Пара минут на это у него есть.
Он успел. Света встретила его на крыльце театра. Нервно теребила билеты, но улыбнулась ему, значит, была рада. Едва они прошли на свои места, как погас свет. Спектакль был странный – как Андрей ни пытался вникнуть в суть, у него ничего не получалось. Он искренне старался разобраться, что происходит на сцене, даже забыл на мгновение, что пришел сюда не один – и как раз в это мгновение Света взяла его за руку и сказала:
– В антракте уйдем.
Он растерялся – потому, что так ничего и не понял, а понимать происходящее он считал своим долгом по жизни, но спорить не стал, и в антракте они ушли. Света потащила его к себе, в небольшую квартиру недалеко от центра. Там был еще не закончен ремонт, стены оклеены белыми обоями под покраску, на полу постелен свежий ламинат, но еще не прибиты плинтусы. Вся мебель заключалась в брошенном на пол матрасе, припорошенном строительной пылью. На этом матрасе они и занялись сексом.
– Я вначале бесилась, так от тебя потом разило, а потом меня как накрыло, – сказала Светка, когда они закончили. – Черт с ним, со спектаклем, хотя вещь, конечно, занятная, пусть и в сравнении с Европой наш постмодерн безнадежно провинциален…
Светка была интеллектуалка, снобка и стерва. Она родила ему двух дочерей, а потом бросила его и уехала к новому мужчине в Швецию. Андрей переживал расставание с ней, но больше тосковал из-за дочек. И никогда, никогда не приходила ему в голову мысль, что Света стала его женой только потому, что удачно встала почти ровненько в то самое место, из которого он много лет назад вырезал Олеську Скворцову, и что любил он всегда только женщин, ради которых надо было бежать куда-то, а они маячили впереди и вообще, возможно, только грезились ему.
