Девочки сидели напротив стеклянной витрины. Из-за жары Лу оделась очень легко: в коротенькую джинсовую юбочку и ярко-розовый топ. Олеська надела свой любимый белый хлопковый сарафан. Глядя на Лу, рассуждающую об особенностях адского собаководства, Олеська подумала: «Она выглядит так, будто ей не пятнадцать, а десять. Как маленькая». Лу все говорила и говорила, иногда ненадолго замолкая, чтобы потянуть коктейль из трубочки, Олеська рассеянно слушала ее, болтая в воздухе ногой в босоножке. Ее что-то беспокоило, и она не могла понять, в чем дело, пока взгляд не сфокусировался на стоявшей за стеклом – с той стороны витрины – фигуре. Пожилой мужчина, высокий, жилистый и заметно сутулый. Олеська отметила странное сочетание черных густых нависших над глазами бровей и белых косм на голове. Во всей его фигуре было что-то болезненно-неаккуратное – мятая светлая рубашка с коротким рукавом плохо заправлена в брюки, и сам цвет рубашки и брюк какой-то неприятный – грязно-бежевый, тот самый цвет, в который, как хорошо знала Олеська на примере матери, превращается белое белье, если его преступно долго не стирать. Разумеется, старик был одет в чистую, даже глаженую одежду, но впечатление чего-то грязного от него все равно исходило. Но дело было, конечно, не только в цвете одежды. Взгляд старика был устремлен вниз. «Куда он смотрит?» – подумала Олеся и в ту же секунду поняла: витрина. С той стороны ведь все видно не только ей, но и ему. Лу сидела, по-детски поджав одну ногу под себя и отталкиваясь от пола носком сандалии. Юбка ее не то что задралась, она совсем съехала вверх, к талии.
– Лу! – Олеська толкнула подругу локтем. – Нам пора!
– Уже? – Луиза развернулась в ее сторону всем корпусом. – А я думала, еще посидим. Тут здорово! Пока мы тут сидели, я четырех собак заметила: рыжую, белую…
– Пошли. – Олеська встала со стула.
Старик все еще стоял за витриной. Теперь, когда положение тела Лу изменилось, изменилось и направление его взгляда, даже шея вытянулась как-то немного неестественно. Он, уже вне всяких сомнений, пялился на трусы Лу. Олеська пристально посмотрела на него: она знала, что взгляд у нее тяжелый, по крайней мере так ей сказал как-то раз историк, который пришел на урок в свитере, надетом шиворот-навыворот. Олеська буравила его взглядом до тех пор, пока он нервно не задергался, словно получил разряд тока, и не сказал: «Что со мной не так? Скворцова, бога ради, скажи, что со мной не так?» Этот взгляд она иногда тренировала перед зеркалом. Глаза у Олеси были не то чтоб выразительные – явно не те, о которых писали в книгах «большие, глубокие, как лесные озера с прохладной водой» – нет, глаза у нее были темно-карие, обычной формы – не какие-нибудь там загадочно-раскосые или миндалевидные – обычные маленькие глазки, только иногда обжигающие, словно угольки. Вот и сейчас, видимо, старик это заметил – и быстро и как-то виновато отвернулся.
– …белую в черных пятнах, очень грязную, и еще одну… Лесь, ты заметила ее? Знаешь, какая это порода, когда вся черная и вот так, – Лу приложила ладошки к голове, – торчат уши…
– Не знаю.
Они направились к выходу, но по пути Олеська решительно свернула в сторону прилавка: за ним стояла молодая женщина, красивая и приветливая, но без белого кружевного фартука и наколки в волосах.
– Там. – Олеська кивнула в сторону витрины. При необходимости она бы продолжила: «…на нас пялился какой-то дед», но продавщица, кажется, все поняла – она густо покраснела и сказала:
– Извините. Его уже прогоняли, хозяин грозился ему ребра пересчитать.
Олеська развернулась и направилась к выходу. Ее впечатление от кафе «Лакомка» было безнадежно испорчено, и больше она никогда туда не заходила.
Очевидный выход – убрать стеклянную витрину – напрашивался сам собой, но владелец кафе так этого и не сделал. Впоследствии «мерзкий дед» стал притчей во языцех, поговаривали, что несколько раз местные мужики его даже били, а потом он куда-то исчез, скорее всего – умер. Особенно впечатлительные продолжали его видеть и спустя много лет, породив что-то вроде очередной городской легенды. Уже повзрослев, Леська поняла, что по итогу все это оказалось на руку владельцу «Лакомки»: даже такая грязная история годилась на роль легенды, а став частью легенды, «Лакомка» обрела своего рода бессмертие: ничем не примечательное кафе пережило даже ковид («В отличие от шаверменной Шараповых», – злорадно отмечала про себя Олеська).
