Когда Олеся жила с Яном, они часто предпочитали ужину дома поход куда-то в люди. Хотя в заведениях Заводска готовили весьма посредственно, это с лихвой искупалось в глазах Олеси ярким светом, белыми скатертями, красивой посудой. После возвращения в дом матери поход в кафе каждое субботнее утро стал для Олеси чем-то вроде ритуала. К тому же у нее оставались свидания. Поначалу Олесе хотелось найти мужчину, который мог бы заменить Яна, потом – просто хотелось мужского внимания: «Отлично выглядишь», «М-м, что за духи?», «Мне нравится, когда ты так смотришь…», потом возникло раздражение и желание сливать на мужчин накопившиеся усталость и злость. Чем неприятнее оказывался кавалер, тем больше ей нравилось свидание. Она соглашалась на встречи со всеми: с охранниками вроде ее бывшего одноклассника Олега, с жалкими маменькиными сынками и городскими сумасшедшими. Олеся и сама понимала, что главное, ради чего она ходит на эти встречи, – это слышать стук собственных каблуков, особенно звонкий в те дни, когда она спешила на свидание, это блеск в глазах, который она видит в зеркале, когда подкрашивает губы, это удовольствие от нового платья, надетого по такому случаю.
«Кофейная рапсодия» на Парковой, совсем маленькое кафе, занимавшее пару выкупленных и переоборудованных квартир на первом этаже, прекрасно подходило для свиданий. От Олесиного дома туда надо было ехать на автобусе несколько остановок или довольно долго идти – место в отдалении от ее обыденной жизни, в немного другом мире. Маленькие столики, которые, казалось, рассчитаны только на то, что на них будут стоять букеты в вазах да кофейные чашечки, окружены изящными белыми коваными стульями, на которые брошены для удобства посетителей мягенькие подушечки. Ассортимент не поражает воображения, но все неизменно вкусно: кофе дерзок, а пирожные свежи и невинны. И цветы в вазах живые, даже сейчас, поздней осенью.
– Я смотрю и думаю. – Олеська перевела взгляд с осеннего пейзажа за окном на своего кавалера: мужчину лет сорока, плотного, с густой бородой и блестящей лысиной. Ему, здоровяку, неудобно было сидеть на крошечном стуле, даже руки положить на миниатюрный столик у него не вышло – локти свисали в проход, мешая мимопроходящим. – Смотрю и вспоминаю Верлена: «Долгие пени скрипок осенних сердце терзают тоской монотонной»[7]…
Олеська читала в его глазах: «А я думаю, что ты дофига умничающая манерная тетка», но он все еще рассчитывал на секс, поэтому промямлил что-то вроде:
– М-да, красиво…
«Чего ж красивого, – ехидно подумала Олеся, – грязь и слякоть», но вслух продолжила:
– Или вот… как думаете, как бы это все написал Моне?
Она сама едва ли различала всех этих французских художников, помнила только по книгам, которые когда-то давным-давно читала у Нелли Артамоновны. Собственно, все ее образование и состояло в этих самых книгах, которые – она ясно понимала это – значили для нее больше, чем все мужчины, бывшие в ее жизни, да и сама Нелли Артамоновна. Сегодня Олесе хотелось быть снобкой – и она была ею.
– Гм-м, – протянул собеседник. – Вопро-ос…
Он все еще рассчитывал на секс, хотя уже почти ненавидел ее. В Олеське поднялась волна презрения. Она бы покорилась, если бы он схватил ее за руку и грубо потащил за собой – в этом проявились бы характер и воля, но он, как и большинство мужчин, не мог дать ей отпор, не мог показать ни силы, ни остроумия.
– В сущности, – бросила Олеся, чтоб добить его, – все это такой банальный декаданс, что мне совершенно ничего не хочется… Прощайте!
Для верности она оставила на столе деньги – это должно было унизить кавалера окончательно. Если он и сейчас не схватит ее за руку или не стукнет кулаком по столику… Не стукнул. Мало того: проходя мимо, Олеська увидела в его глазах такое детски-беспомощное выражение, словно это был не огромный мужчина, человек-гора, а ее подружка Лу, которая не поняла похабной шутки и почему все смеются. Олеська едва сдержала смех, быстро запахнула пальто и вышла на улицу.
Андрей Куйнашев, самый младший в классе (хотя внешне и не скажешь – ростом сантиметра на два ниже Олега, второй в шеренге на физкультуре), пошел в школу в пять с половиной лет. Не то чтоб он был вундеркиндом, но воспитательница сказала матери, что в саду ему делать нечего: шибко умный, по глазам видать. Ну и читать худо-бедно умеет. Хотя дело было, конечно, не в уме: от мальчишки – тихого, вроде бы послушного, но неожиданно упрямого – просто захотели избавиться. Никогда ни с кем не дравшийся, не отбиравший чужих игрушек и безропотно отдававший свои неулыбчивый мальчик Андрюша однажды взял – и сбежал.
