Даже став взрослым, он помнил этот день так отчетливо, что мог легко в него вернуться. Помнил, как подошел к решетке ограды и стоял, глядя сквозь прутья, как замирало сердце – такой огромный страх, что он впервые испытал искушение стать трусом. Может, если бы он не верил буквально во все, что слышал – например, что быть трусом – позорно, что настоящий герой – тот, кто ничего не боится или хотя бы преодолевает страх, может, если бы в голове его не смешались образы героев сказок, которые идут бороться с идолищем поганым, и герои фильмов, которые готовы кидаться безоружными на толпы врагов… но ему было пять лет! Он не понимал, что сказки – это устное народное творчество, а фильмы – пропаганда. Он стоял у ворот садика, смотрел сквозь решетку, как заключенный из тюрьмы, птица – из клетки (незатасканных метафор Андрей придумать не мог, литературного дара не имел никогда), и не решался, не мог заявить протест против этого садика и против злой воспиталки, толстой, грубой тетки, которая опорочила его честь, заявив, что он писает на пол! Это была неправда, ужасная неправда! А она сказала это при всех, и все посмотрели на него испуганно, потому что все ее боялись и знали, какая она злая, она ведь грозилась вылить молочный суп за воротник тому, кто плохо ел, она обзывалась обидными словами, а когда дежурила во время тихого часа, все так притворялись спящими, что некоторые даже похрапывали… Но когда воспиталка указала на Андрея и заявила: «Вот этому… надо горшок выдать, как маленькому. А не то все обоссыт. Читать умеет, а в туалет ходить не научился», – кто-то хихикнул, тихонечко так, противно так хихикнул.
Андрею показалось, что у него повышается температура. По крайней мере до этого похожие ощущения у него были, когда он болел гриппом (он тогда говорил: «грибом»): то же чувство жара и перед глазами все плавится, как будто мир стал куском пластилина, который положили на батарею; даже слова, до этого острые и твердые, размякли и растеклись. В носу хлюпнуло. Но при гриппе не было внутри этой иголочки, как будто этот «хихик» воткнулся в него, вошел под кожу, как заноза. Этот «хихик» засел внутри и зудел противно, хотя воспиталка уже оставила его в покое и пошла ругать кого-то другого. Андрей снова мог играть, хочешь – в машинки, хочешь – в конструктор. Но внутри все равно зудело. И когда они ели и делали вид, что спали, оно все равно сидело внутри, даже после сна, когда пришла другая воспиталка, уже совсем не злая, а очень даже добрая и старенькая, оно сидело там и зудело. Андрей понял, что в данном конкретном случае достойно будет ополчиться на море смут и покинуть место, где так жестоко попирается человеческое достоинство.
Он замыслил побег.
В первый раз он просто подошел к воротам и стал возле них. Они были приоткрыты. Огромные железные ворота. Зеленые. В нижней части сплошные, сверху с железными прутьями. Несколько шагов – и он будет уже не здесь. Но он – замер. Андрей понимал: важно не то, что он окажется снаружи, – важно, что он переступит невидимую глазу, но существующую линию, которую провели взрослые. Провели и запретили за нее заходить. Осознание, что он делает что-то невероятно-огромно-плохое, сковало. Он развернулся и пошел обратно, к другим детям. Сперва наступило облегчение, но тут же – буквально через пару шагов – на него обрушилась мысль: он трус, трус, трус! Это было настолько больно, что он снова развернулся и чуть ли не бегом бросился обратно. В этот раз не стал рефлексировать у решетки, а просто прошел сквозь ворота как можно скорее – и пошел, и пошел, и пошел дальше, под свист крыльев огромной вороньей стаи, которая все еще кричала «трус, трус, трус» – пока не отстала от него.
И тогда-то он возликовал!
Смог! Сбежал!
Он шел по улице, а точнее ноги привычно вели его домой, а внутри у него пел хор под руководством Гавриила Архангелова: «Я смелый! Я смелый! Как герой! Как в сказке! Как в кино!» Какой-то незнакомый мужчина спросил его: «Мальчик, ты что один?», а он ответил – уверенно и звонко: «Да, я тут живу!» – и указал на дом напротив, хотя на самом деле до его дома нужно было еще немного пройти. Мужчина отстал, хотя, возможно, и следил за Андреем: спиной он ощущал что-то типа взгляда, но был настолько окрылен, что это не пугало его, он шел, и шел, и шел, а потом свернул во двор, зашел в подъезд (никакого домофона тогда и в помине не было), поднялся на третий этаж и принялся звонить в дверь, которую, конечно, никто не открыл. Он звонил, потом стучал кулаком – но никто не открыл ему, потому что родители были на работе.
Каким бы смелым героем ты ни был, в мире происходит то, что должно произойти. Один сбой в системе ничего не значит. И как бы горячо Андрей ни желал, чтобы дверь открылась и за ней появились папа или мама – этого не происходило. Дверь была реалистична и беспощадна.
