Эти две девочки, вовсе не припевочки, носили фамилию матери (Николь и Ева Шеффер – красиво), но в сад их водил отец. Лола сразу его узнала – ее одноклассник, Андрей Куйнашев. В этот садик ходили и сын Олега, и дочка Надьки – все в одном районе живут. Андрей заметно постарел (как и она, наверное, но за своей внешностью Лола пристально не следила; кажется, прибавилось морщин и седых волос, да и хрен с ними), стал сильнее сутулиться, темные круги под глазами обозначились резче. В школьные годы он носил длинную челку, тень от которой ложилась на лицо, скрывая его вечно изможденный вид, а сейчас, когда он остригся почти под ноль, выглядит как узник концлагеря. Сразу понятно, что в браке несчастлив. Если бы люди осознавали, до какой степени их несчастье в браке заметно окружающим – буквально с первого взгляда, – они бы так не старались делать вид, что все хорошо. Но счастливых вообще мало…
Девочки-близняшки, тихие, бледные, поначалу не проявляли себя никак, но Лола сразу почувствовала в них проблему. Они аккуратно ели, не капризничали и не пытались отобрать у других детей игрушки, а если кто-то пытался что-то у них забрать – отдавали безропотно и шли играть с чем-то другим. Такая правильность пугала, за ней должен был последовать взрыв – так и вышло. Однажды Ева надавала Николь по голове куклой так, что разбила той лоб до крови. Крику было много, царапину промыли, залепили пластырем, а вечером, когда Лола объясняла Андрею, что случилось, он только покивал и пробормотал, путаясь в словах (Куйнаш никогда не отличался красноречием; Лола не могла вспомнить, чтоб он хоть раз красиво ответил у доски; когда в седьмом классе ему пришлось играть Ромео в школьном спектакле, это был самый тусклый Ромео из всех возможных):
– У нас с женой проблемы… наверное, девочки чувствуют нашу… наши…
– На тихом часу Ева забралась в кровать к Николь, и они лежали обнявшись, – сказала Лола. – Думаю, они помирились. И царапина несерьезная, не волнуйтесь. Она ее куклой ударила, пластиковой. У нее просто, у куклы этой, на руке пальчики жесткие, и вот так вышло…
– Мы с женой… Я вижу, что царапина несерьезная…
– Хорошо. Извините, пожалуйста, еще раз. В любом случае это моя вина.
Андрей ничего не ответил, только кивнул и ушел. Лола почувствовала облегчение, вздохнула свободнее, как будто сняла с плеч рюкзак, набитый камнями. Поначалу она подумала, что это облегчение из-за того, что Андрей не стал устраивать скандал (хотя кто знает, может, его жена, эта Шеффер, вломится завтра к заведующей, крича и обещая пойти в суд? Лоле почему-то казалось, что эта женщина, которой она ни разу не видела, на такое способна). Но потом Лола поняла, что дело не в этом – это был не ее груз. Это была Андреева тяжесть, только краем легшая на Лолу. Тяжесть обреченных отношений. Тяжесть предчувствия конца.
Лола оказалась права: Светлана Шеффер пришла к заведующей, поругалась и забрала детей. Лолу не уволили (за забором не выстроилась очередь из желающих вытирать детские сопли и выслушивать родительские вопли), хоть и отчитали знатно. Что ж, не впервой. Обычный тяжелый день. «Уволиться, что ли? Без меня ебитесь, как хотите», – дежурная мысль; в голове Лола позволяла себе мат.
Вечером у них дома Бу устраивала вечеринку в честь окончания четверти. Вечеринка так вечеринка – Бу разрешено все. Тем более что она неплохо учится, хоть иногда и швыряет учебником (а то и планшетом) в стену. Но это ничего, нормально в таком возрасте – перепады настроения, перемены увлечений. То на карате ходила, то пыталась веганить. Лоле удалось убедить ее подождать до восемнадцати лет, чтобы сформировался скелет (Лола втайне надеялась, что к тому моменту Бу передумает или настолько сильно влюбится в котлеты с сосисками, что просто не сможет соскочить).
Подростки веселились сами, Лола накрыла на стол, предупредила, что соседи снизу могут вызвать полицию, если будет совсем уж шумно, попрощалась и ушла. Хоть она пробыла с друзьями дочери всего минут двадцать, внимательно всех изучила. Вроде неплохие ребята. Кто-то из них похитил сердце ее красавицы, и тут надо быть особенно осторожной, вычислить и не выдать себя: нельзя, чтоб дочь догадалась, что мать сует нос в ее сердечные дела.
Недавно Бу попросила не лайкать ее фотографии. Ясно, понятно. Кто-то ей нравится. И хочется увидеть, что ее фотку лайкает этот кто-то, а не мама (что мама готова ее с ног до головы залайкать – это она и так знает). Лола считала Бу красавицей; иногда доставала телефон и начинала ее фотографировать: в профиль, анфас, только лицо, фигуру крупным планом, руки, в которых обычно телефон, ногу, на которой гармошкой собрался носок, прядь волос, выбивающуюся из-за уха – а в ухе уже две сережки, родинку над бровью и кривовато растущий зуб. Фотографировала и фотографировала, а потом показывала Бу лучшие снимки:
– Смотри, какая ты, смотри! Красивая какая! И в кого только?
Бу недоверчиво хмурилась, а сегодня так вообще огорошила:
– Ма-а-м, ты знаешь, что ты красотка?
– Я?
– Ага. Ты секси. Рома сказал: твоя мама секси.
