Из жадности Сергей взял койку в двухместном номере, решив, что едва ли кто-то решит составить ему компанию. Как же он ошибся! Когда уже ложился спать, в комнату завалился сосед – мужик лет пятидесяти, по виду обычный работяга, побитый жизнью, ссутулившийся и полулысый (Сергею, обладателю роскошной шевелюры, все лысые мужики казались или смешными, или жалкими). Сергей поздоровался, но мужик вместо приветствия громко кашлянул, швырнул на пол сумку с вещами и плюхнулся на кровать. «И принесли же тебя черти! – подумал Сергей, засыпая. – Командировочный, что ли?» Проснулся он от звуков громкого надсадного кашля. Когда взгляд освоился в темноте, Сергей повернулся в сторону соседа – на кровати сидела мрачно сгорбленная фигура. Мужик кашлял. Он то заходился в приступе, то замолкал на какое-то время – у Сергея начинали слипаться глаза, – а потом вновь принимался кашлять. Он не ложился – Сергей понимал, что лежа мужик задыхался, – а сидел на кровати черной глыбой, сотрясаемой чем-то средним между лаем осипшего цепного пса (в Балбесовке такие были – приветствовали чужака, выпрыгивая из будок, гремя цепями и лая, лая, лая, пока не надрывали глотки) и вороньим карканьем. У Сергея не было шансов заснуть: стоило ему отплыть недалеко от берега реальности, как его лодку снова прибивало к этому самому берегу. Почему Сергей не встал, не пошел к дежурному, не попросил дать ему другой номер – поистине загадка. Он никогда не страдал от застенчивости и нежелания потревожить кого-то вполне законными требованиями. Возможно, виной всему было полусонное состояние, странная вялость, почти оцепенение. И внезапная мысль: а что если он, Сергей, уже умер? Что, если он в аду, и эта ночь никогда не закончится? Он помнил какой-то миф, кажется, греческий, про мужика, который стоял по горло в воде – но стоило ему попытаться отхлебнуть, и она отступала. То же самое было с ним: только-только он погружался в сон, как снова и снова звук проклятого кашля вырывал его из сна, как морковку из рыхлой земли. Сергей вертелся с боку на бок, пытался засунуть голову под подушку. Пару раз даже, кажется, громко ругнулся, не в силах сдержать эмоции. Старик никак не реагировал на его слова, все так же сидя на кровати. Возможно, он боялся что-то сказать, чтоб не закашляться, хотя такая мера предосторожности была бессмысленна – кашель все равно снова и снова вырывался из него. «Это не человек, – подумал наконец Сергей, – это демон, я знаю, это…» И тут он заснул, и проснулся только утром, очень поздно, гораздо позже, чем рассчитывал. Голова гудела, все тело ломило. Старик отсутствовал, его кровать была даже не разобрана. Сергей заставил себя встать. Он понимал, что, кажется, подхватил простуду. На стойке дежурного взял градусник, измерил температуру. Так и есть, тридцать семь и восемь. Нужно ехать домой, лечиться. По правде говоря, он с удовольствием бы лег и выспался, но мысль о том, чтобы остаться в этой гостинице еще на одну ночь, пугала его до глубины души (теперь он понял тех людей, которые за бесценок продавали квартиры, которые считали «нехорошими»). Нужно поторопиться, чтоб успеть на электричку, утреннюю он уже проспал, следующая шла ближе к обеду.
Уходя из гостиницы, Сергей подумал, что вот если бы он сейчас спросил у дежурного, кто был его соседом по номеру, то не удивился бы, если бы дежурный, в лучших традициях фильмов ужасов, пожал плечами и сказал:
– Никто. Вы были одни.
Сергей уже открыл было рот для вопроса, как вдруг в его грудь будто что-то ударило, и он зашелся в приступе неистового кашля. Прикрывая рот шарфом, он вышел из гостиницы. В электричке на него недобро косились, он отводил глаза, но даже не пытался извиняться: из него рвался наружу только кашель.
Домой он приехал совершенно разбитым, с высокой температурой, слезящимися глазами и жутким кашлем, которым он тут же заразил свою девушку (мощная зараза, даже эту дуру проняла). Впоследствии он любил доказывать всем знакомым, что переболел «тем самым», когда это еще не стало мейнстримом. Ему не верили, но Сергей напирал на то, что все в этом мире возможно, а официальная версия возникновения пандемии может быть так же далека от истины, как совковая гостиница в Болотном Роге – от рая.
Как и многим детям, Лоле когда-то задавали вопрос: «Девочка, ты кого больше любишь – папу или маму?» – «Ма-а-аму! – прокричала она тогда. – Мы с папой любим ма-аму!» Никто не понял ее ответа. Она сама вспомнила о нем внезапно, в тот страшный февральский день, до мертвенности синий, когда ей отдали урну с прахом матери. Папа, Андрей и Бу ждали ее в машине, и она шла к ним сквозь синеву вечера, словно плыла по морю. Мама умерла внезапно, новая болезнь схватила ее в числе первых. В Заводске еще никто не верил в ковид – а мама уже умерла от него. Всегда в авангарде.
