Веселье шло полным холодом. Дядька в шляпе отпустил пуделя свободно бегать вокруг, снял свой головной убор с потного лба и присел на корточки рядом. Азиатские студентки, белея кроссовками, давно уже расположились на траве. Мужик с дыней пристроился справа от Элеоноры Гавриловны, любовно глядя на ее красивые, ухоженные ноги. Какие-то парни в хайратничках поделились с Иркой баночным пивом.
Все вспоминали свои варианты частушек и просили: «А вот давайте эту споем…» Меха аккордеона работали, как кузнечные. Людочка, отбрасывая падающую на лоб челку, выдавала все новые и новые Симорон-версии частушек:
Под разудалую музыку ложилась не только частушечная классика, но и вполне академические симороновские строки:
А преподавательница музыки вконец разомлела, отхлебнув Иркиного пива, и тоже расстегнула свою черную джинсовую курточку, обнаружив под ней суперкороткий белый топик на аппетитных, выпуклых грудках и… пирсинг в пупке! Видимо, Ирка посвятила ее в тонкости проекта, потому что Элеонора Гавриловна лукаво посмотрела на Людочку и выкрикнула:
Людочка уже ощущала эйфорию, уносившую ее далеко-далеко вверх, в сияющее чистотой небо. Она летала птицей — над стальной ниткой метромоста, над теплоходиками и баржами, над черными чугунными заборами и щербатыми лестницами набережной, над ее разноцветными шатрами… Это было незнакомое до сих пор ощущение полета, да такое, что раскалывало морозным осколком грудь, но не больно, а сладко. Чувство собственной храбрости было точно такое же, как в тот день, когда она среди лютой зимы увидела в соседнем дворе горку — только залитую, сверкающую кристальной голубизной льда, еще не исчирканного саночными полозьями или горшочками-каталками. Тогда, не обращая ни на кого внимания, она скинула свои боты с теплыми носками и с гиканьем пару раз пролетела по горке босой, на ногах! Дух захватывало!
Вот и сейчас она позабыла про треклятый разрез, про то, что вокруг есть и мужчины. А давняя уверенность в неизбежности изнасилования в ужасе забилась в угол, не подавая признаков жизни. Людочка пустилась в пляс на газоне, в своем «коктейльном платье», а потом, ощутив, что ноги путаются в траве, вылетела на асфальт и давай жарить по нему, не чувствуя пяток.
Она не видела, как сиреневая девица стояла, с тоской глядя то на нее, то на своего спутника с массивной цепочкой. А он, пару раз поймав ее взгляд, пробурчал: «Не вздумай!» И вдруг девица сломалась, сдернула с себя кофту, оставшись в короткой светлой майке с рисунком, и сердито отшвырнула на траву туфли. По ее сведенным судорогой белым пальцам голых ступней стало ясно, какие мучения она до этого испытывала. Бритый нахмурился.
— Да паш-шел ты, Федя! — отчетливо проговорила она и пустилась в пляс вместе с Людочкой.
Раскаленный шар этого веселья плавал над ними, как шатер, разгорячая, но не высушивая; согревая, но не обжигая. Затем появились какие-то парни с гитарами, потом Ирка сама сходила за пивом…
Они возвращались вечером. На том конце Оби уже начали зажигаться светлячки реклам и прожекторов, мост провис елочной гирляндой через реку. Асфальт выкладывал под ноги Ирки, Людочки и шествующей с туфлями в руках Элеоноры Гавриловны свои квадратные метры осторожно, выбирая самые гладкие и теплые места. Ирка легонько хлопнула Людочку по плечу:
— Ну что, чувствуешь гармонию? А?
— О, не то слово! Осталось проплыть по течению.
— Девчонки, давайте к воде спустимся, а? — предложила женщина.
Они сошли вниз по лестнице со старыми, крошащимися ступенями, у последних из них уже плескалась вода. Элеонора со смехом закатала джинсы до колен, обнажив необычайно тонкие, узкие икры, и вошла в воду. К ней присоединилась и Ирка, плюнув на то, что замочила свои капри — они не закатывались. Людочка подняла коктейльное платье и тоже вошла, восторженно выкрикнув:
— Молоко! Девчонки, просто молоко парное!
