Надежда так внимательно следила за знакомой девицей, что утратила бдительность и не заметила, как к ней подошел Лев, знакомый Игоря. Тряхнув роскошной седой гривой, Лев уставился на нее и неуверенно проговорил:
– Лида, это ты, что ли? Хорошо выглядишь!
– Вы обознались, я вовсе не Лида! – пробормотала Надежда и попыталась затеряться в толпе. Но не тут-то было – Лев вцепился в ее рукав, как клещ.
– Но ведь мы знакомы, да? Определенно знакомы! Мы ведь с вами где-то встречались!
– Что-то не припоминаю! – фыркнула Надежда, пытаясь вырваться.
– Да точно говорю – встречались! У меня прекрасная память на лица, если я кого-то видел хоть раз – ни за что не забуду! Вы были в девяносто втором на венецианском биеннале?
– Нет, не была! – отрезала Надежда. – Говорю же вам – вы точно обознались!
– А в девяносто четвертом в Амстердаме?
– Нет, вообще никогда там не бывала!
– А в двухтысячном на Корфу?
– Да говорю вам – вы обознались! Я вообще нигде не была, кроме Урюпинска!
– Не может быть, – не сдавался Лев. – Мне ваше лицо определенно знакомо!
Надежда не знала, как от него отделаться, и тут помощь подоспела к ней с неожиданной стороны: из толпы выдвинулся усатый тип в сером свитере, кинулся на Льва и принялся его обнимать:
– Левка, ты давно здесь? Здорово, старик!
Лев тоже обрадовался и выпустил Надежду. Она зайцем отскочила в сторону, но не ушла далеко. Повинуясь какому-то инстинкту, снова спряталась за одной из бесчисленных колонн и прислушалась к разговору старых знакомых.
– Я здесь всего несколько дней, – говорил Лев. – Специально приехал, чтобы попасть на этот вечер. Я ведь очень многим обязан Николаю Акимовичу.
– Ну да, ты же и на этом фильме с ним работал! Слушай, а кто еще из той съемочной группы остался на виду?
– Да, считай, никого. Вася Субботин умер в девяносто пятом, Миша Коломеец давно уехал в Австралию и разводит там овец, Ленка Кукушкина вышла замуж за француза и стала домохозяйкой, у нее, кажется, четверо внуков…
– А что это за парень фехтовал со стариком? Ну, этот, с густыми бровями! Я его что-то не помню!
– Да я его и сам не очень хорошо помню. – Лев заметно помрачнел. – Забыл даже, как его звали… Скользкий был тип. Ты же помнишь, в те времена в каждой киногруппе обязательно был один такой – который за всеми следил, все записывал, всем интересовался. Так вот в той группе это был он.
– Ах, вот оно что! Ну, это дела давно минувших дней. А сейчас пойдем выпьем.
Надежда поняла, что больше ничего интересного не услышит, и повернулась, чтобы найти свою знакомую девушку – но той и след простыл. Зато она увидела в двух шагах от себя внука знаменитого путешественника, профессора Чибикова. Он разговаривал с какой-то перезрелой особой в сиреневой тунике, причем явно тяготился этим разговором.
Надежда устремилась к профессору. Подойдя к нему вплотную, она деликатно откашлялась и проговорила:
– Владимир Сергеевич, я хотела задать вам несколько вопросов…
Собеседница профессора с явной неприязнью посмотрела на Надежду и процедила:
– Вы разве не видите – Владимир Сергеевич занят!
– Но я хотела всего лишь спросить… – начала Надежда, но на этот раз сам Чибиков перебил ее:
– Я же просил – никаких интервью! Я человек непубличный, мне это все дается непросто.
– Да это не интервью, – поспешила успокоить его Надежда. – Это – личные вопросы. Во-первых, я хотела узнать про ту китайскую куклу, которая принадлежала вашему деду. Она сохранилась? Вы знаете, где она?
– Про куклу? – профессор побагровел. – От вас нигде не скроешься! Вы не оставляете меня в покое! Сколько можно? Я уже сказал вашему человеку…
– Нашему человеку? – удивленно переспросила Надежда. – Я не понимаю, о чем вы говорите!
– Все вы понимаете! – отмахнулся профессор и шарахнулся прочь от Надежды.
Она попыталась догнать его, но случайно налетела на широкую мужскую спину в домотканом пиджаке. Мужчина обернулся – это был режиссер Когтюк.
– Извините… – пробормотала Надежда смущенно. – Я не хотела…
– Не извиняйтесь, милочка! – пророкотал режиссер, схватив Надежду за локоть. – Никогда, это, не извиняйтесь! Никогда и ни за что! Все, что вы делаете, должно быть, это, естественно и неповторимо! Все должно быть самовыражением, творческим актом! А зачем же извиняться за творческий акт? Если вы на меня налетели – значит, этого требовала ваша духовная сущность!
– Да нет, – смущенно пробормотала Надежда, – ничего моя сущность не требовала, это вышло случайно… я не хотела… у меня и в мыслях не было…
– Постойте-ка… – Когтюк отступил на полшага, склонил голову на левое плечо и задумчиво проговорил: – Вы – Антонина…
– Да нет, я вовсе не Антонина, – возразила Надежда. – Вы меня с кем-то перепутали. Я, вообще-то, Надежда.
Она тут же прикусила язык – в ее планы не входило называть на этой тусовке свое настоящее имя. Оставалось надеяться на то, что у Когтюка нет с ней никаких общих знакомых. Впрочем, он, кажется, не особенно прислушивался к ее словам.
– Да нет, конечно, вы – Антонина! – повторил он, склонив голову на правое плечо.
– Да говорят же вам – нет!
