Мама выкрикнула мое имя и еще что-то, а после, долго не раздумывая, бросилась за мной, оставляя без присмотра все наши вещи, в том числе и сумки. Впоследствии я ее за это пожурила, хотя вообще-то она разочаровала бы меня, если бы поступила по-другому. Я мчалась за парнем и даже не собиралась останавливаться. Он то и дело оглядывался. Ему мешала шуба, а я бежала со свободными руками и очень-очень хотела его догнать и избавить от неудобной ноши. Напрягаясь изо всех сил, я чувствовала на бегу, что больше всего на свете хочу сейчас его догнать, хочу отомстить почему-то именно ему за все то, что было отнято призраками, мешавшими нашей семье жить беззаботно и наслаждаться такими днями, как этот. Призраков поймать было невозможно, но этот тип отнюдь не был призраком, и я почувствовала ярость и огромное желание его догнать. Моя ярость, похоже, ударила парню в спину подобно волне: он споткнулся и, не сумев удержаться на ногах, упал наземь. Упал он, однако, не сразу, а успел по инерции как бы пролететь вперед, перебирая ногами, еще несколько метров. Мне даже показалось, что он летит над землей, словно выпущенная из лука стрела, словно брошенный с огромной силой легкий камушек. Я подбежала к нему еще до того, как он успел подняться и снова броситься наутек. Он приподнялся на одно колено и, выхватив откуда-то нож, начал им мне угрожать. Я же, подбежав, молниеносно ударила ему в лицо ногой с силой, в которой сконцентрировались движение тела вперед и мое огромное желание хорошенечко этому типу врезать. Когда он, отброшенный ударом назад, снова поднялся и машинально поднес свободную руку к лицу, я нанесла ему еще один удар ногой, но уже в пах, и он, взвыв от боли, невольно выронил нож. Я тут же пнула нож ногой, и он отлетел далеко в сторону. Мне хотелось крикнуть: «Я расквасила тебе физиономию, хотя у тебя и был нож!» — но я решила его не провоцировать. Он поднялся и захромал прочь.
Я уже стряхивала пыль с норковой шубы, когда мама подбежала ко мне и остановилась, тяжело дыша. Шубка, повалявшись на земле и выпачкавшись в пыли, выглядела уже совсем не так эффектно.
— Ты в своем уме?! — воскликнула, с трудом переводя дух, мама. — Как тебе только пришло в голову погнаться за этим мерзавцем? Он же мог тебя убить!
— Не мог, — ответила я, протягивая маме шубу.
— То есть как это не мог? А если бы попытался?
— Он — жалкий неудачник, слабак. А вот я вполне могла бы его убить.
Мама посмотрела на меня испуганным взглядом, потом обняла.
— Не существует вещи, ради которой стоило бы рисковать жизнью. Вообще не существует.
А ради человека? Существует ли человек, ради которого стоило бы рисковать жизнью? Я отстранилась от мамы и пристально посмотрела на нее. Судя по ее красивым карим глазам, похожим на блестящие жемчужины, она пыталась понять, откуда во мне столько отваги. А еще ее глаза словно бы умоляли меня о чем-то. У нее сейчас был такой испуганный взгляд, какого я раньше ни у одной женщины не видела. Я же не хотела никого бояться — а тем более тех, кто сделан из мяса и костей и кому я могу в кровь расквасить физиономию.
Вернувшись в кафе, мы пересчитали пакеты и проверили их содержимое. Никто не осмелился в наше отсутствие ничего похитить.
Официант сказал, что мы можем считать, что уже заплатили за кофе и что он с удовольствием угостит нас еще парой чашечек, однако нам было неловко ощущать на себе восхищенные взгляды, поэтому мы ушли. Дома мы ничего о случившемся рассказывать не стали, чтобы Анхелю когда-нибудь не пришло в голову последовать моему примеру.
И вот мне еще раз пришлось подраться с мужчиной. Решив в тот вечер не дожидаться, когда Лаура выйдет из хореографического училища, и отправившись по барам, в которые я частенько заходила в юности, я не встретила в них ни одного интересного для себя человека. Я не нашла в этих барах ни Росану, ни других подруг, ни тех своих приятелей, на которых обычно наталкивалась, когда приходила сюда. Меня охватили противоречивые чувства: я была довольна тем, что удалось разузнать кое-что о Лауре, и недовольна всем остальным; меня тянуло пообщаться с людьми и одновременно не хотелось ни с кем разговаривать; я переживала за состояние мамы, но при этом не хотела вернуться домой поскорее. И тут меня угораздило встретить своего школьного преподавателя философии — того, который то и дело говорил, что самое лучшее ждет нас в будущем, цитировал Эпикура и читал нам «Диалоги» Платона. Он шел по улице один и был слегка навеселе — не пьян, а именно навеселе, — причем в такой степени, когда человек начинает считать себя очень умным. Он спросил меня, в какое учебное заведение я поступила и на какую специальность. Я, почувствовав облегчение оттого, что хоть в этот раз мне не надо врать, рассказала ему правду: мама заболела, и поэтому я не успела своевременно подать документы для поступления в университет. Он, извинившись, что перебивает меня, сказал, что с таким подходом я никогда ничего в жизни не добьюсь, и настоял на том, чтобы я выпила с ним пива. Мы зашли в бар и взяли по бокалу. Я спросила, почему он один.
