Проснувшись утром, я стала переживать, а не поранила ли я его серьезно той табуреткой. Самое же худшее заключалось в том, что мне нравилось чувствовать себя разъяренной. Ярость подавляла во мне робость и боязнь показаться смешной. В состоянии ярости я становилась самой собой. Я почувствовала, что во мне осталось еще немного от охватившей меня вчера ярости, и этого «немного» вполне достаточно для того, чтобы решиться пойти вечером к Лауре и поговорить с ней. Необходимо было избавиться от терзающих меня сомнений. Возможно, мама в конце концов выяснила, что эта Лаура — не ее дочь и что все ее поиски были напрасными, и именно поэтому заболела. А может быть, у нее не хватило мужества принять решение, на которое сейчас намереваюсь отважиться я. Драка с учителем породила у меня желание предпринять какие-то решительные действия. Если мне, к несчастью, довелось узнать о существовании Лауры, то, пожалуй, и ей пришло время узнать о моем существовании. Если выяснится, что я ошиблась, тем лучше для нее: она будет продолжать жить так же, как и раньше. Мне тоже не придется ни в чем себя винить.
Около полудня в нашу дверь позвонили. Хорошо, что отец приходил с работы только в четыре. Он приходил, а я уходила.
Я посмотрела в дверной глазок и увидела белые цветы. Белый — цвет дружбы и невинности. Открыв дверь, я увидела букет из двадцати четырех роз, к целлофановой обертке которого была прикреплена визитная карточка. Визитная карточка того учителя. В приложенной записке он приносил свои извинения, писал, что ему очень стыдно, что на него что-то нашло, и выражал надежду, что мы сможем встретиться и пообщаться в нормальной обстановке. Обещал, что следующая наша встреча пройдет намного лучше. Я порвала его записку на мелкие кусочки и спустила их в унитаз. Розы же, поскольку они были очень красивыми и, так сказать, ни в чем не виноватыми, я отнесла маме, сказав, что принесла эти цветы прошлым вечером. Ей это показалось странным, однако она сделала вид, что вполне нормально, что я прихожу домой с огромным букетом роз. Я поставила их в вазу на стол из красного дерева. Когда мама встала с постели и села в кресло, то долго смотрела на этот букет, а потом сказала, что белые розы — это как раз те цветы, которые подходят для нашего стола, и что у нас дома очень красиво. Небо было серым, по стеклам стучали редкие капли дождя, мир за окнами казался грустным. Застелив кровати и прибрав немного в доме, я взяла учебник, который недавно купила, и села на диван рядом с мамой.
— А почему ты не приводишь домой своих товарищей по университету? Вы могли бы заниматься вместе.
— У меня там пока еще нет друзей. Мы на первом курсе еще не знаем, кто есть кто.
— Все изменится. Тебе нужно сконцентрироваться на собственной судьбе, а не торговать косметикой.
— У меня хватает времени на все. Твои кремы осчастливили очень многих людей.
И тут я вспомнила о «роковой женщине» и о трехсот тысячах песет, которые она мне должна. Если она не перевела эти деньги на мой счет, я могу снова оказаться в тюрьме «Алькала-Меко», но уже совсем в другом качестве. Я, похоже, погорячилась, поверив женщине, которая пыталась убить своего мужчину. У меня сейчас уже не было достаточного количества товаров, чтобы выполнить все заказы. Я попыталась читать учебник, но у меня ничего не получилось. Если мама узнает о том, во что я вляпалась, она упадет в обморок. Триста тысяч песет! Мне оставалось надеяться разве что на отца. Он меня ругать не станет — просто скажет, чтобы я больше не делала глупостей.
«Прости меня, Лаура», — думала я, дожидаясь перед входом в магазин, пока Лаура из него выйдет. В магазине находились Грета и ее любовник. Лаура медленно надевала куртку, глядя то на одного из них, то на второго, то на кассовый аппарат (в который ее мать, наверное, запускает руку уж слишком часто), то на лежащие на полках дорогущие товары. Лаура смотрела на все это со страхом, потому что, похоже, понимала, что Грета с ее непутевостью за какие-нибудь пять минут может довести магазин до полного краха. Грета то и дело гладила любовника по лицу, обнималась с ним, подставляла шею, чтобы он ее поцеловал, — что он тут же и делал. Хорошо, что еще до того, как Лаура оставила их одних, появилась донья Лили: ее снова прикатил в инвалидном кресле на колесах странный холодолюбивый парень, которого я уже видела. Грета не очень-то обрадовалась появлению матери, а вот ее любовник наклонился и поцеловал старушку: он, видимо, уже давно понял, что ему просто необходимо любить донью Лили. Ее поцеловала и Лаура. Одна лишь Грета воздержалась от поцелуя. Меня удивило, чего еще ждет Лаура, почему она не отправляется немедленно на свои занятия по балету. Она стояла, как приклеенная, и, наверное, покорно ждала, чего же пожелает ее бабушка.
