Кэрол, снова откинувшись на спинку кресла, тяжело сглотнула, с испуганным видом посмотрела на меня и ограничилась тем, что, не произнося ни слова, покачала из стороны в сторону головой. Ее шелковистые волосы заколыхались.
— Мне необходимо развеять свои сомнения, не вызывая тревоги у мамы и бабушки, — сказала я. — И нужно, чтобы ты мне в этом помогла.
— А что ты собираешься делать?
— Узнать побольше. Надо попытаться найти какие-то подтверждения.
Ее глаза без контактных линз расширились от испуга.
— Даже не вздумай впутывать меня в это! Я — личность известная. Когда я появляюсь в сериале, зрительская аудитория увеличивается. Я сейчас нахожусь на пике карьеры и не хочу, чтобы мое имя фигурировало в телепрограммах о скандалах, связанных с покупкой детей.
Ее заявление меня ошеломило, но не настолько, чтобы я не вспомнила, что даже не упоминала о покупке детей.
— Значит, могло быть так, что меня в детстве… купили?
Кэрол жестом велела мне говорить тише и сама перешла на шепот:
— Забудь обо всем этом ради своего же блага! Ты — единственная дочь, и все, что есть у вашей семьи, станет твоим. Да и относятся к тебе, насколько я вижу, отнюдь не плохо. Идеальных отцов не бывает, все они никудышные, а твоя бабушка способна ради тебя даже убить! Не затевай разговоров об отцах, которых не существует, живи в свое удовольствие, веди себя так, как раньше, и забудь о своих подозрениях. Прошу тебя, сделай так, как я говорю!
— Когда мне пришлось тебе помогать, я не думала о последствиях, — сказала я.
— Неужели ты не понимаешь? Какие у меня были родители, если в такой момент, как тот, мне пришлось обращаться за помощью к девочке-подростку? Тебе не стоит пытаться до чего-то докопаться. Никто из родителей этого не заслуживает.
— Тебе все известно, — сказала я, глядя на Кэрол таким пристальным взглядом, на какой только была способна.
Кэрол, ничего не говоря в ответ, взяла поднос и вышла. Во входную дверь позвонили. Лео выскочил из комнаты, словно волосатый мячик, и залаял в своей визгливой манере. Входную дверь, по-видимому, открыла Кэрол, потому что я услышала, что она с кем-то разговаривает. Когда Кэрол вернулась в комнату, она, похоже, уже успела подумать над тем, что мне скажет.
— Я говорила тебе на свадьбе, чтобы ты прикрыла свой клюв, а теперь еще говорю, что тебе необходимо попытаться убедить маму и бабушку в том, что ты снова стала благоразумной. Мне тоже не хочется, чтобы ты продолжала до чего-то доискиваться. Я не на твоей стороне. Прости, Лаура.
Кэрол надела пальто и туфли и обхватила Лео так, будто он был маленькой сумочкой. Затем она надела солнцезащитные очки и повесила на правое плечо свою настоящую сумку. Кэрол была независимой, свободной, зарабатывала немало денег, а когда она появлялась на телеэкране, зрительская аудитория увеличивалась. Если бы я добилась успехов в балете, мне не пришлось бы все время думать о Лили, о маме и о том, как у нас в магазине идут дела. Мне жилось хорошо, и впереди меня ждало обеспеченное будущее, однако в своей жизни я не сделала ничего сама. У меня возникало ощущение, что я — полный ноль. Я легла в постель в большом смятении. Чай меня взбодрил, и от этого мне стало едва ли не хуже, потому что до прихода Кэрол я пребывала в безмятежном полусонном состоянии — я словно бы лежала в лодке, покачивающейся на волнах. Кэрол меня не любила, она была меньше привязана ко мне, чем я к ней. Ее абсолютно не волновало то, что могло произойти со мной, и она вела себя так, как будто мои проблемы — это не ее дело. Я лишь теперь осознала, что только она, Кэрол, была всегда самой «настоящей», самой важной, самой любимой в кругу всех наших родственников — даже для Лили. Я не могла не почувствовать огромную печаль, и печаль эта уже заслуживала того, чтобы пойти на прием к доктору Монтальво. Я с удовольствием приняла бы одну из таблеток, которые приводили меня в расслабленное состояние, — лишь бы только не расплакаться.
Поездка в Аликанте еще больше укрепила во мне желание наладить отношения с Лаурой и оживила воспоминания о маме. Я однозначно поняла, что делаю сейчас именно то, что и должна делать. Маме было намного тяжелее, потому что она должна была думать не только и не столько о Лауре и о самой себе, сколько о том, как бы Лауре не навредить. Мама смотрела со стороны, как ее дочь растет и превращается во взрослую девушку, и у нее даже не было возможности хотя бы разок ее обнять.
