Мне хотелось спать, а потому я не испытывала ни малейшего желания вставать с постели. Когда я ходила, у меня кружилась голова. Все — и Лили, и мама, и врач — утверждали, что я нуждаюсь в отдыхе, и я выходила из комнаты только в туалет. Здесь, в этой комнате, стены которой были похожи на голубое небо, было очень красиво. Мама время от времени приносила мне что-нибудь поесть. Она говорила, что мне нужно набраться сил. Мне больше всего подходил суп, а твердую пищу я ела с трудом, потому что у меня не было аппетита. Мне казалось, что наступит момент, когда я вообще перестану выходить из голубой комнаты. Впрочем, мне не очень-то и хотелось из нее выходить, потому что мне было все труднее ориентироваться в окружающем мире. Для меня теперь подняться или спуститься по лестнице, чтобы выйти на улицу, было примерно тем же самым, что взобраться на Эверест. По утрам бабушка оставалась дома. Она расчесывала меня и заставляла менять пижаму. «От тебя очень дурно пахнет», — говорила она и была права, потому что принять душ я была уже не в состоянии. Как-то раз сквозь сон мне показалось, что Лили поднялась со своего инвалидного кресла, подошла к кровати и долго разглядывала меня спящую. «Столько усилий — и все понапрасну», — сказала она и вышла из комнаты, толкая инвалидное кресло перед собой.
Каждый раз, когда открывалась дверь, я чувствовала одновременно и радость, и тревогу, поэтому иногда предпочитала притворяться спящей до тех пор, пока тот, кто вошел, не выйдет. Маму я узнавала, даже не открывая глаз, потому что от нее при каждом движении волнами расходился аромат духов — как будто эти духи текли у нее в венах вместо крови. Лили я узнавала по скрипу инвалидного кресла. А еще при ее появлении у меня возникало ощущение, что воздух стал плотнее — как будто гравитация в голубой комнате становилась выше, чем на остальной планете. Еще ко мне в комнату как-то раз зашел Петре. Я поняла это по его дыханию — глубокому дыханию, от которого воздух в комнате очень быстро становился теплым. Даже слишком теплым. Почти горячим.
Однако в этот раз я лежала с широко раскрытыми глазами. Меня очень обрадовало, когда я увидела, что дверь открылась и в комнату зашла Кэрол со своим маленьким Лео, которого она прижимала к груди и который как-то неприятно тявкал. Если бы он умел говорить, то голос у него был бы очень противным.
После той свадьбы я ее ни разу не видела, причем даже в телесериале: когда я начинала смотреть телевизор, то очень быстро засыпала.
— А ну-ка поднимайся, — сказала Кэрол, протягивая мне халат. — Давай посидим.
Мы уселись в кресла возле круглого стола, а Лео развалился на кровати и принялся обнюхивать простыни и подушку. Мама принесла поднос с чайником и чашками и погладила нас по голове сразу обеих.
— Если вам что-то понадобится, я у себя в комнате.
После этого она, наверное, улеглась на свои подушки, чтобы почитать журналы, пока не придет Лили: тогда мама сможет пойти куда-нибудь с Ларри.
Кэрол налила чай в чашки. Она была очень красива, тем не менее с мужчинами ей не везло. У меня, по крайней мере, был Паскуаль, пусть даже он и жил в Париже и мы могли видеться разве что летом, на Рождество и в Страстную неделю. В этот день Кэрол не надела линзы, и глаза у нее были своего, естественного цвета. Она также не накрасила ресницы и не нанесла макияж, а потому казалась моложе. Сняв пальто и туфли, Кэрол облегченно вздохнула. Она не стала класть сахар себе в чай, я же положила в свою чашку несколько кусочков. Пить чай мне нравилось.
— Не знаю, что со мной происходит, Кэрол. Горло у меня не болит — да и вообще ничего не болит, — температуры нет. Но на душе у меня тревожно.
— Ты нуждаешься в отдыхе.
— Я боюсь, что со мной что-то серьезное.
— Вряд ли. Я уверена, что ничего серьезного. Единственное, где у тебя что-то не так, — это в голове.
— А у тебя что, сейчас нет съемок?
— Съемку сериала приостановили, и я воспользовалась этим, чтобы встретиться с тобой. Я пришла, чтобы сказать тебе кое-что очень важное, и хочу, чтобы ты меня поняла и прислушалась к моим словам.
Я налила себе еще одну чашку принесенного мамой зеленого чая и положила еще сахара. Я постепенно выходила из полусонного состояния.
— Не расспрашивай насчет своего отца, был ли кто с ним знаком или не был. Не морочь себе этим голову. На свадьбе Альберто ты у всех о нем спрашивала. Сама понимаешь, твоим маме и бабушке это не очень-то понравилось.
— Кэрол, это еще не все. Я знаю девушку, которая говорит, что она — моя сестра.
Кэрол откинулась назад и немного отодвинула свое кресло от стола.
— Не болтай глупостей!
— Я тоже думала, что это глупости, однако это может оказаться правдой. Никто не знает моего отца, я внешне не похожа ни на маму с бабушкой, ни на тебя, и мне кажется, что тут что-то не так и что от меня что-то скрывают. Лили очень не понравилось, что я взяла из альбома несколько фотографий своей беременной мамы и себя в младенчестве и стала носить их с собой. Она рылась в моей сумке. По-твоему, это нормально?
