Марибор стиснул челюсти. Единственное, о чём он мог жалеть – что не может дать в зубы этому подонку. Но сам виноват, что позволил вождю вместе с его шайкой ублюдков разбойничать на своей земле. Обязательно с ним рассчитается, но не сейчас. Оскаба ещё нужен.
– Я долго ждал твоего знака, ты так его и не подал, только под дождём зря мокли. Передумал?
Марибор спокойно посмотрел на степняка, но внутри взорвался гневом, вспоминая, как же было ему гадко наблюдать этого вымеска Данияра живым и здоровым. Каждой частью себя ненавидел его и проклинал. Как бы Чародуша ни говорила, а простить он не в силах. И кто-то должен умереть. Либо Данияр, либо он, иного выхода не видел для себя. Марибор задумал убить отпрыска Горислава и Ладанеги на этой охоте, но понял, что этого слишком мало, чтобы сполна отомстить за смерть матушки и обрести покой. Этот молокосос должен знать, за что ляжет в землю, должен понять, за что наказан, какое откупает преступление, совершённое его родом тринадцать зим назад. Иначе всё напрасно. Оскабе этого не понять.
– Плату заберёшь у Медвежьего когтя, прямо в пещере, – только и сказал он.
Вождь погладил чёрные усы, поднял чару с пола, опрокинул в себя, жадно глотая жгучее питьё. Кадык его запрыгал, а по подбородку потекло. Наконец оторвавшись, он посмотрел на Марибора пристально, пронзая чёрными глазами.
– Ты не ответил.
– Нет. Не передумал. Не сейчас. Я скажу, когда.
– Э-э нет, торчать ещё возле Волдара опасно. Князёк твой теперь на ногах, поднимет войско, они нас быстро найдут.
– Этот выродок отправляется в Доловск через день, на обручение. Пока он не вернётся, никто не станет подниматься в степь.
– Хорошо.
Марибор, пробуравив взглядом вождя, резко поднялся.
– Я дам знать. А пока жди, – сказал и вышел под небо в белых пуховых облаках.
Всё шло, как он и задумал. Как только Марибор покончит с Данияром, он вернётся сюда и вздёрнет всех на берёзах. Степняк порядком начал раздражать, теперь он – обуза. Ко всему гневило, что этот грязный пёс разоряет деревни. Пока Марибор добирался к нему, многое увидел собственными глазами. Малые деревеньки, что попадались на пути, опустошены, ни одного человека не нашлось. Оставалось только догадываться, куда они подевались – либо успели скрыться в лесах, либо Оскаба продал в рабство. А последнего княжич не мог потерпеть. И в этом виноват он сам. Впервые его кольнула совесть.
Марибор, вернувшись к своим людям, прыгнул в седло и с остервенением пустил коня вдоль берега. Подстёгнутая наглостью степняков, его гнала бешенная ярость, которая только разрасталась, вспыхивала и слепила глаза, затмевала рассудок. Он готов был снести всё на своём пути, прямо сейчас повернуть назад и вырезать до одного степняков, а вернувшись в Волдар, вонзить клинок в Данияра. И пусть люди судят Марибора, проклинают, ненавидят так же, как и он сейчас – Горислава. Вместе с яростью внезапно пришла и боль, она разъедала, ломала кости, выворачивала наизнанку. Все эти годы боль терзала его, и он почти свыкся с ней, но сейчас она беспощадно рвала на части. Ему сделалось противно от самого себя, от того, о чём думает, чего желает, что делает, связавшись с врагами. Уж лучше бы он не рождался на свет.
Кмети едва поспевали за ним. Верные люди, преданные ему, их у него осталось не так уж и много.
Марибор отчаянно хотел поступить так, как говорит колдунья – забыть. Но забыть не получалось, а простить – выше его сил. Простить того, кто так безжалостно обошёлся с его матерью, которая ничего не сделала дурного за всю свою короткую жизнь. Нет, ведьма хочет от него несбыточного, непосильного. Лучше уж он канет в пекло, но отомстит или погибнет сам! Увы, Боги его не забирали, не пронзали молнией, не поглощала Мать-Земля, позволяя ему творить зло, которое он вынашивал так долго. Порой казалось, что он бессмертен, как огонь, бессердечен, как камень, безжалостен, как клинок меча. Много раз угрожала смерть, особенно в отрочестве, но всегда он выходил живым. А погубить Марибора хотел едва ли не каждый, пока он сам не поднялся на ноги и не смог постоять за себя. С тех пор его начали бояться. Сейчас у Марибора было всё: народ, крепость, воины, любая девка, хоть княжна ложилась под него, какую он пожелает. Да он бы мог уйти в новые места и создать своё княжество, отвоевать земли, захватить остроги. Но всё это не имеет смыла, когда по тверди ходит вымесок Горислава.
«Твоя месть – это твоё проклятие», – говорила старуха и была правой.
Марибор приостановил гнедого, только когда светило закатилось за окоём. Лес вздымался в бурых лучах, дышал влагой, освежал, внушая мощь и опасность. Тихо. Княжич наблюдал, как гаснет свет, а тени поднимаются вверх, поглощая деревья. Повеяло холодом.
Вагнару вспомнил. Как ласкала, согревала, слова жаркие шептала, ноги бесстыдно раздвигала. А он верил, одаривал, обещал сделать своей княгиней. Она же предала, отдалась степнякам! Разве мало ей было его, того, чего обещал? Да он и сам чуял нутром, что девка не даст ему ничего ценного. У Вагнары на душе было пусто так же, как и у него.
