Волхв не обращал на отрока внимания, молчал, хмурил брови, глядел под ноги и о чём-то безутешно думал. Изредка шевелились его губы, и Марибор слышал неразборчивое бормотание старика. Этим утром Творимир тревожился больше обычного, впрочем, он давно был чем-то озадачен, но тщательно скрывал и не делился даже с Ветрией. Одно понимал Марибор – мысли Творимира светлыми не были. Волхв вёл его дальше от городища, чтобы снова научить одному из тайных уроков, о которых не знает ни князь Славер, ни его старейшины, только матушка, но и она держит перед всеми язык за зубами.
Удалившись почти к самому лесу, где скрывалось от путников древнее капище, поставленное ещё со времён начала заселения Тавры, волхв остановился. Внимательно оглядев в по-осеннему мрачную чащу, плотно сжал губы и повернул голову. Серые с золотистыми искрами глаза пристально взирали на отрока. Бледное с выступающими на висках синими венами и исчерченное морщинами лицо Творимира на фоне серого неба казалось грозным, совсем как лики Богов, что точно так же смотрели хмуро, как бы с укором, в самую душу. Но Марибор не дрогнул – привык к чёрствости учителя.
– Воздавай хвалу нашим покровителям, чадо, – разлепил волхв блеклые губы.
Марибор повернулся к двуликому потемневшему от времени изваянию, сделав поклон в землю, воздел руки к небу, промолвил, обращаясь к невидимому духу:
– Гой ты, славен будь, Всемогущий. Даждь Бог26 нам силу и путь Прави увидеть и с честью сотворить деяния верные во славу рода людского. От круга и до круга так было, так есть и так будет…
– Что ты зришь ныне? – спросил Творимир, после длинного молчания.
– Капище.
– Ещё?
Марибор огляделся – он привык к странным вопросам волхва. Окинув единым взглядом окольность, не увидел больше ничего необычного, того, за что могло зацепиться внимание. Погружались в туман на окоёме теремные кровли, смотровые княжеские вежи высились вдоль крепостных стен. Прозрачная пелена дыма поднималась из сердцевины детинца. А в рассветном небе плыла вереница диких уток.
– Ты видишь смерть, – ответил Творимир чуть резче обычного. – Мара скоро явится в Волдар. Придёт за чьими-то жизнями… Я слышу её голос, – протянул волхв последние слова с шелестом, вбирая шумно в широкие ноздри холодный воздух и тут же выдыхая пар. – И ныне я буду учить тебя, как умереть и возродиться вновь. Твой дух покинет бренное тело, и ты сможешь забирать жизни других. Это будет твоим главным уроком, – прошептал он едва слышно.
Марибор посмотрел в холодеющие, остеклённые глаза и ощутил, как по жилам начала стыть кровь, в след этому кожа будто покрылась коркой льда. Тогда он ещё не знал, что этот урок будет последним.
Мёрзлый поток воды хлынул на голову. Марибор, вырываясь из липкого небытия, задохнулся, судорожно глотая воздух, чувствуя, как колючая вода осколками рассыпается по груди и спине, попадает в нос и горло, царапает нёбо. Он закашлял, прочищая засаднившее горло. Рана на шее взорвалась болью, и показалось, что в глотку вонзили копьё, но не успел княжич прийти в себя, как новый поток ухнул всё так же сверху, вынудив забыть о дыхании и едва не остановив сердце.
– Давай, очухивайся! – услышал скрежещущий голос.
Марибор дёрнул руками, чтобы придушить того, кто так неосмотрительно обошёлся с ним, но не вышло. Запястья оказались крепко связанными, воздетыми вверх – он был подвешен к столбу. А когда мутная пелена сошла с глаз, Марибор разглядел в ярком дневном свете узкое бородатое лицо Оскабы. Мир вокруг перестал неистово вертеться, замер, сокращаясь до острых краёв бурлящего гнева, который клокотал огнём внутри Марибора, как жерло кузнечной печи.
– Убью, сука… – прохрипел он севшим голосом, яростно глядя исподлобья, сжимая затёкшие руки в кулаки.
Вождь лишь усмехнулся.
– Попробуй, аже получиться, без рук, – ответил Оскаба с насмешкой.
Марибор, сжав челюсти, огляделся. Рядом стоял другой воин с бадьёй в руках, видно степняк намеревался ещё плеснуть воды на голову пленённого, дабы скорее привести в чувство. Марибор оглядел себя. Рубаха, пропитанная кровью и водой, превратилась в жалкие лохмотья, штаны облепляли ноги сухой коркой и наверняка тоже залиты были рудой.
Прежняя бодрость мгновенно схлынула, как вода, что сейчас гадко и противно стекала с волос и шеи, оставляя за собой жгучие следы, будто сотни ножей полосовали его кожу, да и прикосновение царапающего ветра, и поток света причиняли невыносимую муку, давили на глаза. Дали о себе знать и отбитые бока. Раскалёнными оковами стянуло горло, не позволяя вдохнуть свободно. Марибор в какой-то миг усомнился, что голова не отсечена и всё ещё на плечах. К тому же темя затопило резью, что вызвало позывы тошноты.
