Она зашла в хавели, не таясь, но никого не встретила. Внесла девочку в комнату, положила вместе с сестрами и провалилась в сон. Она спала, пока новорожденная не завопила, призывая свою мать, актрису, жену Дона, чтобы та дала ей наконец грудь.
Мамаджи, ее сыновья и невестки столпились в средневековой комнате девушек.
– Я нашла ее утром под окном, я спускалась пить свежее молоко, чтоб стать белой, – сказала Гаури.
Мамаджи забрала девочку:
– Отнесем ее в госпиталь!
Вся толпа пошла за Мамаджи в главную комнату, в ядро дома. Они понесли девочку к двери на улицу, но Пападжи поднял руку и впервые за годы независимости Индии сказал:
– Наймите няню, у которой есть свои младенцы, чтоб она могла кормить.
Тем временем чувства немой махарани и Шаха Зафара достигли сияющих вершин. С ним она забывала о прожитых годах и осыпающемся времени. Жизнь в бухгалтерской книге смешивалась с днями в хавели, как золото с песком.
Немая махарани стала женой последнего императора, делила с ним долгие ночи. Готовила императору длинную курительную трубку и приглашала чудотворцев и астрологов. Вместе с ними приносила в жертву буйволов, верблюдов, колдовала и закапывала сырые яйца в землю.
Она дрожала от страха каждый раз, когда сипаи врывались в тихий дворец, заставляя Зафара ставить подпись и печать на пустые листы. Не дышала, когда он читал ей свои новые стихи. На страницах амбарной книги переливался любовный свет. Если бы властная сестра узнала, какого ничтожного человека выбрало ее сердце, бросила бы тетрадь в огонь. Она бы сказала:
– О ком ты стонешь? Он не был мужчиной.
Но немая махарани оправдывала любимого. Зафар не хотел быть императором, он был поэтом с ласковым сердцем. Он родился в чужие дни. Не умел идти до конца, не знал, как лучше поступить. Сипаи сражались за свободу храбро, но пали. Того ли предводителя выбрали они? Шах Зафар укрылся в гробнице Хамаюна[40], а англичане нашли его и притащили в особняк к жене, как пса.
Немая махарани очнулась в комнате со стеклянной мозаикой на стенах, когда услышала плач младенца.
– Неужели кто-то родился? – подумала она. – Я не могу вспомнить, кто ходил беременной.
Когда в хавели появилась новорожденная девочка цвета куркумы, немая махарани оставила своего возлюбленного и вместе с нанятой кормилицей занялась ребенком. Любовь к живой сироте оказалась хлопотней, но теплей придуманной любви.
Гаури металась между двумя жизнями: дневной и ночной и не принадлежала ни одной из них. Ей нужно было знать, что стало с Бималом, и уедут ли они, наконец, в Нилай. До свадьбы оставались считаные дни.
Она хотела найти любимого, вернуть девочку матери, а жизнь – в прежнее русло. Ночью Гаури вновь оставила дом и решительно пошла на Коннот-плейс, через темную паутину старого города в новый город, построенный англичанами в форме сложных геометрических фигур: окружностей, треугольников и шестигранников. После тесного гнезда Чандни Чоук кварталы этого города пугали простором.
Коннот-плейс белел в мертвой тишине. Гаури прошла под григорианскими колоннами к месту, где ей казалось, находился отель. Не горели огни, на полукруглой площади замерла пустая тьма. Двери были закрыты на палку, обмотанную тряпками, а рядом по кругу находились другие безликие двери. У Гаури закружилась голова, она не могла угадать входа в холл. Пошла вдоль бледных зданий Коннот-плейс. Страх бился в сердце изнутри.
Она вернулась на прежнее место, она знала – это здесь, хотя никаких вывесок не было. Стала дергать двери и закричала:
– Эй, откройте! Бимал! Откройте двери!
– Что ты кричишь? – сказал человек из-за колонны. – Теперь в городе правят другие короли. Никого не осталось, даже мальчика-посыльного. Ты их женщина?
Гаури вскрикнула от ужаса и пошла быстрым шагом, путаясь в тканях. За каждой колонной стояли черные тени.
– Ты их женщина? Их женщина?
Она побежала, груди было больно – вот-вот оторвется, полные ноги некрасиво открылись. Она бежала, пока ее не окружила родная неровная застройка Чандни Чоук, пахнущая гнилью сезона. Гаури обняла стены, и горе осушило ей горло.
Днем во время обеда на телеграфе, нестерпимо страдая, она взяла рикшу и снова поехала на Коннот-плейс. Много голубых, красных и желтых автомобилей стояло на полукруглой площади, кафе и магазин были открыты. Чистильщики обуви сидели на земле. В ресторане южноиндийской кухни возле холла Гаури спросила:
– Сэр, тут по соседству был танцевальный клуб, отель. Что с ним стало?
– Ты перепутала, жемчужина, я пятнадцать лет держу этот ресторан, здесь никогда не было никакого отеля.
Гаури покачнулась, а он повторил шепотом:
– Здесь не было отеля, запомни, девочка, и живи свою жизнь.
