Она жила в колонии Маджну-Ка-Тилла, где по утрам тихие тибетцы пили кофе с молоком яка на маленькой площади. Воздух там был печален. Люди колонии тосковали о родной земле, старались забыть ужас восстания против компартии Китая, убитых близких, уничтоженные храмы. Из вежливости беженцы прятали боль за учтивыми лицами.
В последнее время Агниджита сильно пристрастилась к бхангу, и ей стало все равно, где жить. Она покупала бханг в шариках, пила с козьим молоком или с холодным миндальным тхандаем, а чаще скуривала.
– Какого черта я живу в чужой сумасшедшей семье всю свою жизнь? Где моя мама, как она могла отдать меня им? – спрашивала она прохладную тишину колодца.
Монотонная, привычная с детства тревога без начала и конца отступала только с бхангом. Она охотилась за ним каждый день. С утра начинала думать, как сделать «счет» – так называли сделку. Она выпрашивала и воровала то в одном доме, то в другом. Украла кольцо натх для носа, которое соединялось тонкой цепочкой с волосами, старинное сурмедани из слоновой кости и несколько браслетов. Никто не заметил, в деревянную шкатулку тонкой резьбы не заглядывали.
Маленькой, она играла серебряной погремушкой в круге белой бороды дедушки, которая стала такой длинной, что стелилась по циновке. В комнате звучала храмовая музыка. Целый день иголка бегала по бороздкам пластинок с мантрами. Агниджите было интересно, как иголка высекает молитву. Потом дядюшки купили магнитофон. Стали слушать кассеты с песнями из фильмов. Люди ходили мимо, наступали на бороду дедушки. Ворчали: «Хоть бы кто побрил старика».
Ей хотелось узнать, кто из женщин дома ее мать. Может быть, тетя, похожая на потухшую звезду, которая не выходила из комнаты с красным светом? По столу валялись в беспорядке черно-белые фотографии делийских мавзолеев. От карточек исходил тонкий химический запах. Тетя не снимала свадебного наряда, когда-то алого, но поблекшего от времени, с ободранными позолоченными краями. Агниджита заходила к ней, заглядывала в глаза. Тетя гладила ее по волосам и читала вслух одно короткое письмо:
– «Мы в лесу Чанга Манга. Комары размером с птиц и дикие кабаны. Тьма окопалась за деревьями. Шевелиться почти нельзя. Влажность, все течет. Я мечтаю снова увидеть…» Это все, что осталось. Все! Чернила расплылись. «Я мечтаю снова увидеть…». – Тетя роняла голову в разбросанные фотокарточки и не шевелилась.
Агниджите становилось мерзко и тоскливо. Она ускользала, и Даниика не замечала ее ухода. Все знали: Даниика ждет любимого Тарика с Кашмирской войны, куда он уехал фотокорреспондентом много лет назад.
Агниджите было тогда три года, но она помнит, как включили радио, чтоб послушать вечерние новости. Она свернулась калачиком в круге дедушкиной бороды. Прижалась ухом к циновке и слышала, как у всех в комнате стучит пульс.
– Пакистан начал массовую атаку, – говорили по радио. А тетушка Даниика завизжала в парсале:
– Ты не поедешь! Ты не будешь! А-аааа!
Дядя Яшу пришел из лавки и сказал спокойно:
– Такое случается в истории.
По радио велели наклеить на окна коричневую бумагу. Если снаряд попадет, то осколки будут скреплены друг с другом, и стекло не ранит людей. Приказали не включать свет и занавешивать окна – даже мерцание свечи могло указать дорогу самолетам. Дядюшки уходили патрулировать улицы. Даниика надела свадебное сари, оно тогда было сияющим, алым, села в красной комнате и стала ждать. Она не могла быть Агниджите мамой.
Агниджита думала, возможно, ее мама тетя Талика, сестра пропавшего на войне? Ароматная жасминовая женщина с кудрявыми волосами. Она отказалась выйти замуж в поддержку двоюродной сестры, а также из-за того, что у родителей нет сына.
– Братец не пришел с Кашмирской войны. Если я уйду к мужу, кто будет смотреть за моими дорогими родителями?
На мы-то знаем, что она отказалась из-за того, что когда-то слуга забрал ее невинность в козьем сарае. Кроме того, она не хотела жить всю жизнь с одним мужчиной. У красавицы были поклонники: коммерсанты в Карол-Бахе, железнодорожники в Кейшен-Гейдже, чиновники в Пандра-Плейс. Чтобы не бросать тени на семью, она приняла вечный траур по брату. На первом этаже возле книжной лавки «Молодость» на деньги поклонников она открыла консультацию для женщин, и туда ходили чаще, чем за книгами.
Талика немного занималась детьми дома: напоминала, чтоб они поели, собрались в школу. Кроме Агниджиты в доме росли еще два мальчика – внуки дяди Яшу, сыновья Бабу Кунвара, которого Яшу принес из джунглей в чемодане. Агниджиту и мальчиков все детство мыли в одном ведре.
В сентябре небо над старым городом оживало от сотен воздушных змеев. Агниджита вместе с мальчишками ранила пальцы натянутой ниткой, которая рвалась и пульсировала под напором ветра.
Дети играли в чоуке, по которому валялись пустые газовые баллоны. В чоуке расплодились полосатые белки[42]. Белки не боялись детей, могли прыгнуть им на ноги, но если приходили взрослые, кричали: «чип-чип-чип», разбегались по стенам. Служанки высыпали возле кухни отбросы, белки ели их вместе с воробьями и попугаями.
