Хавели напоминал здания государственных контор, испещренное норами помещений. Бабу Кунвар занимался судебными тяжбами, связанными с кастами. Он повесил на двери дома табличку «Юриспруденция. Бабу Кунвар Чандраванши», к нему ходили все несчастные люди столицы. Обсуждали дела под запахи кухни.
Жена Бабу Кунвара, практичная, как аэродинамик, командовала несколькими служанками, которые разносили по Чандни Чоук сплетни о семье.
Родители Талики проводили дни вдвоем в своей спальне как заговорщики. Сбежавшая когда-то с ружьем из Лахора женщина похоронила свою смелость вместе сыном.
Поблекшая парочка – родители Даниики и Гаури, изо всех сил старалась показать соседям, что в доме дела идут превосходно. Они выходили на галерею и говорили даже тем, кто не спрашивал:
– Все хорошо, прекрасно. Все сегодня чувствуют себя отлично. Наш сын скоро приедет, он учится в аспирантуре в Советском Союзе.
Хотя люди знали, что он маленьким упал с барсати.
– В Советском Союзе таких, как вы, дворян, давно отправили бы работать в шахты, – раз ответил им сосед.
– Осторожней, господин, мы же не бандиты, за что нас в шахты? – сказал отец Гаури.
– За эксплуатацию народа, – ответил сосед непонятно.
– Какого народа? Служанок, что ли? Они получают свои деньги, грех жаловаться. Да любая мечтает работать у нас, – возмутилась жена, которая с годами, наоборот, перестала быть робкой.
В доме жила немая старушка, которая уже не вставала, и за ней ухаживали женщины; Мамаджи, чей ум был светлым, как снег Гималаев в погожий день, пыталась призвать семью к порядку, усадить женщин шить и молиться.
Агниджита не знала, чьим ребенком могла оказаться. У всех в доме кожа была цвета старой бумаги, слоновьих бивней. Лица – скульптурной формы, веки лиловые перламутровые, глаза карие безмятежные, а кость широкая. Невысокие мужчины напоминали буйволов, а женщины ходили пышные и торжественные. Агниджита выбивалась из плавности, медленного семейного техзиба. Худощавая, с кожей оттенка куркумы, рыжими зрачками в красноватых белках, с лицом, вытянутым, как у бенгальской лисы. Она напоминала огонь, который мечется по этажам и вот-вот подожжет деревянные колонны.
Агниджита внимательно рассматривала гостей: точно кто-то из них подбросил ее к порогу хавели. В дом без конца приходили соседи, дверь не закрывалась до полуночи. На крыше-барсати, в комнатах гнездились приятели дядюшек и подруги тетушек. Клиенты и покупатели смешивались с друзьями семьи. Для гостей даже купили красный диван с лакированными подлокотниками. Правда, сидели все на полу, а диван стоял как украшение. Людей всегда было так много, что каждый из них думал: кто-нибудь посмотрит за Агниджитой. И никто не смотрел.
Агниджита бегала босая по улице, пила воду из уличных кранов. Дралась с сыновьями юриста Бабу Кунвара. Мальчики были сильней, но она расцарапывала им лица, кусалась. Однажды она разбила очки младшему, Аситварану. У него навсегда остался шрам на брови.
– Ты глупая, бешеная, – сказал он серьезно, вытирая кровь, которая залила ему щеку, клетчатую рубашку и шорты, – но я скажу, что сам разбил. Тебя и так не любят.
Агниджита крикнула в окровавленное лицо:
– Ты закуска, жаренная в поте тысячи проституток. – Она слышала эти слова на улице.
Она убежала в щель между домами и думала, что он сказал правду. Ее очень любили немая бабушка и Пападжи, но они не умели говорить и были почти мертвы. Девочка у ног казалась Пападжи зародышем тигренка.
Когда в громкоговоритель орали: «Прививки, прививки, вакцинация!», Талика вытаскивала пыльных детей из чоука и тащила их в уличный медицинский пункт. Она выстраивалась в очередь с толпой матерей и покорно ждала, пока дети извивались, бились или играли возле ее ног. Талика улыбалась врачу в медпункте, говорила:
– Я не мама, а тетя этих сладких кусочков.
Врач отвечал:
– У вас дома установлен телефон? Я позвоню узнать, не поднялась ли температура.
После уколов дети ревели, и Талика покупала им по сладкому шарику ладду, посылая врачу шелковые взгляды через улицу. Липкие дети возвращались в дом. Талика знала, что племянники привиты от туберкулеза, оспы и полиомиелита, других прививок она не запомнила, да и медики не всегда говорили названия.
Агниджита и сыновья юриста Бабу Кунвара болели редко, хотя без остановки бегали по крысиным закоулкам и щелям, забывали мыть руки. Раз все-таки они подхватили инфекцию. Мальчики лежали в спальне наверху, Агниджита – в круге белой бороды на циновке. Мышцы болели, ее знобило, в ухе кто-то сидел и рубил череп топором. Она не могла есть, во рту было сухо и ныло, если жевать. Тетушки подходили и смотрели на нее сверху.
– Очень сильно заболела, – говорили они.
– Кто пойдет к пандиту[43]?
– Пойдемте все вместе, мальчики так болеют.
