Айшвария сторожил ее ночами в Маджну-Ка-Тилле, возле руин Фероза Шаха в молчаливой Дварке. Ее угнетала бессонница, она каталась по циновке, не зная, как уложить себя. Она надевала пыльные брюки клеш и клетчатую рубашку с запахом горького пота, кралась из дома. Айшвария сидел на корточках возле выхода.
– Ты далеко, сестренка? Детям пора спать.
Ей хотелось сказать ему грубые слова, которые всегда болтались на языке: «шлюхин зять, пьяный варан», но ладонь нежности закрывала ей губы. Она думала о жизни Айшварии на улице Гарстин Бастион. Она пугалась, что может обидеть его.
– Ты самый назойливый человек, братец, – говорила Агниджита и поднималась обратно в спящий дом. Смотрела с крыши в темноту переулка и видела Айшварию в полинявшем камизе, закрашенном темнотой.
Это были тяжелые месяцы, во время которых настроение Агниджиты менялось каждую минуту. Айшвария же оставался спокойным и терпеливым, будто имел дело с новорожденным подкидышем. С приходом зимы тяга к бхангу отступила. Кожа на остром лице Агниджиты стала чистой, пропали безобразные акне. Скулы чуть округлились, хоть и тянулись за длинным носом, как корма корабля.
Агниджита стала расчесывать волосы и заплетать их в две косы. Она согласилась на платья и сари вместо обносков сыновей Бабу Кунвара.
– Кажется, я вырастил женщину из своей непослушной сестренки, – сказал однажды Айшвария.
Она отвернула от него острое лицо, чувствуя, как электрическими разрядами бьет в груди, в животе и кончиках пальцев. «Разве полюбит такую уродку, как я, красавец? Он лучше артистов, которых я видела. Его кожа гладкая, как небо в марте, руки, как у Рави Шанкара – виртуоза игры на ситаре, а глаза – родные, сонные, как у Пападжи. В его сердце столько доброты». Она не сказала это вслух. Знала, что если бы он не возился с ней, не тратил бы время, то и не полюбил бы.
Они прошли через тяжелые месяцы, как через джунгли в бурю. Цвета стали ярче, заиграли разными оттенками камни гробниц правителей Делийского султаната: от насыщенной охры до глубокого синего. У растений появился аромат, а улицы запахли обезьяньей шерстью, пенкой кипяченого молока, дымом мангалов и ароматических палочек. С сердца Агниджиты сошла кровавая корка, оно впервые стало бледно-розовым.
В семье не сразу заметили, что перестали спорить, где приемная девочка будет жить. Перестали кричать в трубку: «Когда вы заберете этого дьявола?», наоборот, щебетали: «Ничего, пусть еще побудет. Она так повзрослела, стала помощницей».
Это были тяжелые месяцы, после которых Агниджита и Айшвария играли, будто лисы, на заброшенных этажах хавели. Месяц светил в окна, и на полы ложились узоры. Одежда собирала пыль со стен так же, как у вас когда-то, тайные любовники. Только пыль была еще не такой густой, не такой масляной и коричневой. Пыль была млечной и тонкой. На это тонкую дымку капала кровь с укушенных губ Айшварии. В этом лунном облаке руки испуганно находили незнакомое под одеждой и не могли прервать прикосновения. А мы облизывались и щурили глаза от жгучего нектара молодости.
– Как же это я вырастил себе любовь из непослушной сестренки, – говорил Айшвария. Он подходил к окну и задумчиво смотрел в Чандни Чоук через решетку-джаали.
Месяц щурился и упрямо лез в заброшенную комнату.
– Скоро у тебя экзамен, ты должна заниматься теперь много, ты должна стать ученой женщиной. Отложим встречи, пока ты учишься, сестренка, иначе учение перепутается в твоей голове с романтикой. Ради меня сдай экзамен, а я буду ждать тебя в этот день в садах Лоди.
Агниджита ненавидела экзамен и готовилась к нему, как хищница к охоте. Она учила заново все, что пропустила в объятиях мучительной привычки. Ей хотелось растерзать книги, скурить их. Но она шла по строчкам, как сипай, у которого только два пути: гибель или победа.
Со свадьбой сыновей Бабу Кунвара дело сладилось быстро: им сразу нашли двух девушек в одной и той же газете. Для старшего взяли из Фаридабада, а для младшего – из Газиобада.
– Тебе, Агниджита, возьмем жениха из Нойды[57], – приговаривали тетушки.
Все дни перед свадьбой Агниджите приходилось стряпать, бегать за цветочными гирляндами и приправами на большую улицу Ринг-роуд, а также упорно учиться. Суета оборачивала в мягкие ткани нож тоски по Айшварии.
Тетушка Гаури, черная и огромная, как ночь, приехала на поезде из Дехрадуна. От нее по дому поплыл запах леса и камней, покрытых тонким мхом, на котором растут едва заметные голубые цветы.
– Посмотри, Гаури, – шумели женщины, – мы живем среди беженцев из Тибета, а ты уехала в горы. Как хорошо было прежде в родном хавели. Все вместе, все как одна душа.
– Да, – говорила Гаури, – счастливые времена, и слезы были легче воды, и ткани нашей одежды струились водопадом. Я хочу поехать в Старый Дели, посмотреть на наш дом.
– Не рви сердце, хавели сейчас не в лучшем виде.
Разговоры их впитывались в прошлое, как дождь впитывается в землю. Неспешные беседы о величии Пападжи, о передачах по радио, о слугах, которых тогда держали, и о блюдах, рецепты которых хранили разбухшие тетради.
