Он уже знал о презумпции невиновности и полном отсутствии улик. Все улики помещались в его голове. Он понимал, что объяснить их взрослым невозможно: кто поверит ребенку? Скажут: «Чотту[56], ты перечитал иностранных детективов».
Но Бабу стал осторожен. Почти не выходил из комнаты у книжной лавки, а гулять отправлялся подальше к Красному форту. Он записался также в публичную библиотеку возле станции и с удовольствием проводил там время, читая запоем и слушая поезда. Ходил в школу, озираясь, и по хавели передвигался украдкой. Но все-таки настал день, когда убийцей было предложено:
– Попробуй свежий гулаб джамун.
На что Бабу Кунвар ответил твердо:
– Спасибо, я не ем сладкого.
Их глаза встретились, и понимание перетекло из одной головы в другую. В одних зрачках отразился ужас, а в других торжество разума. Бабу Кунвар перестал бояться и прожил с убийцей под одной крышей до самого чрезвычайного положения, введенного Индирой Ганди.
Ветер подхватывает буддийские молитвы, написанные на флагах. Уносит молитвы над Ямуной, над маленькой площадью Маджну-Ка-Тиллы, мимо красных молитвенных барабанов. Между стен домов, где может пройти только кошка и где бродят похожие на нас низшие дэвы, едят и пьют. Несчастные влюбленные, вы посылаете печаль вслед улетевшим молитвам. Вы готовы служить друг другу как рабы, если бы только можно было вернуться. Почему тогда, в моменты единения, вы не думали, что все может так сокрушиться?
Вот Айшвария всегда думал о завтрашнем дне. Он видел, как быстро заканчивается жизнь. Он знал: тут соображать нужно, зазевался, и тебя проглотила смерть в самый обычный денек, вполне веселый для многих.
Он видел сто раз, как сутенеры убивают клиентов ради денег, как от побоев и болезней гибнут женщины и их дети. Такое случалось каждую неделю на улице Гарстин Бастион. Мы не любили тех кварталов. Так много над ними витало горя, что воздух становился каменным.
Айшвария провожал свою найденную сестру на остановку автобуса. Грудь Айшварии наполнилась нежностью, а полный красивый рот сказал:
– Ты слишком приучилась к бхангу, сестренка, так дело не пойдет.
– Мой бханг тебя не касается. Слушай и запоминай, мой бханг – это мои дела, никто не говорит с Агниджитой о нем!
– Ты разрываешь мне сердце на глазах у Бога! Я говорю, с этой минуты Агниджита больше не курит. Я буду ходить за тобой по пятам, водить тебя за руку подальше от дилеров и твоих предательских дружков.
Она бросилась на него в драку, но внезапная металлическая сила его изящного тела и узких цепких рук усмирила ее.
– Хватит быть ребенком, – сказал Айшвария, выпустил ее из коротких объятий, погладил ей волосы, полные узлов и былинок, так, что люди оглянулись на них.
На следующее утро, когда Агниджита, озираясь, шла в тесном лабиринте Маджну-Ка-Тиллы, он вышел из-за стены и взял ее за руку:
– Куда ты собралась, сестренка? Сегодня мы будем отдыхать в садах Лоди. Я купил алу чаат. – Он чуть приподнял вверх газету, из-под которой тек пар и сочилось масло.
Она укусила его за руку, горячий картофель, политый соком лайма, упал в пушистую пыль. Она побежала, он догнал ее. И снова металлические руки окружили Агниджиту.
– Хватит дурить, сестренка. Или ты думаешь, мой папа Радж Капур? Уронила алу чаат, а ведь это был мой завтрак, обед и ужин. Пойдем со мной. Я вижу, тебе уже невесело от бханга, и он мучает тебя, признайся. Просто ты не можешь его победить. Но раньше ты была одна, а теперь у тебя есть я.
Да, она всегда была одна. В кино показывали семьи, по радио говорили о семье. Одноклассников забирали из школы мамы или отцы. Они еще жаловались, что те им что-то запрещают, ругают их. Агниджита была бы счастлива, если бы ее отругала настоящая мама, а настоящий отец запретил ей что угодно. У мальчишек, с которыми она росла, была мама, они называли на английский лад «mom», а у нее никого. И вот и появился человек.
Айшвария повел ее в сады Лоди, где мы витали под низкими куполами мечети Бара Гумбад, построенной из красного и серого камня, украшенной листвой, цветами и надписями из Корана. Возле древних стен босой садовник ровнял газон косилкой, привязанной к худощавому быку. Агниджита упала на траву и покатилась. Айшвария поднял ее и отряхнул от налипшей травы:
– Эх, сестренка.
Он повел ее в кинотеатр «Минерва» на фильм «Нелегкая судьба». Потом на «Лотос» и «Как непросто любить». Они входили без платы, потому что контролер был давним клиентом Белой Лилии. Во время фильмов Агниджита терзала братца: без бханга кино не увлекало.
Он кормил ее уличной едой, тем же картофельным алу чаатом с нутом или алу тики – картофельными оладьями с луком; хрустящим качори с рисом и чечевицей. Она ныла и говорила, что без бханга еда не имеет вкуса.
Он отвлекал ее историями женщин, которые только и знал. Она говорила, что это глупые сказки. Он умывал ее лицо в Ямуне, она кричала и билась.
Без папиросы голова трещала по швам, а тело потело чем-то скользким и зловонным. От холодной слизи на ладонях и спине ее бил озноб, даже приглушенный свет лампы обжигал глаза.
