Лакомый дым снует и кружит, так и хочется выпить его до дна; втянуть в рот, скурить улицу Ердью-базар. Здесь, когда все уходят, мы грызем мясо, оставшееся на косточках[82]. А до того в дхабах тесно. В каждой – забрызганные водой раковины с серыми обмылками, узкие столы, стены с плакатами умерших эпох. Афганцы не отводят прохладных глаз от женщин в тесных джинсах. Они хотели бы, да не могут не смотреть на открытые бедра. Измученные мальчики таскают подносы, отдают себя без остатка покорному старанию.
– Извини, но я чувствую себя идиотом рядом с твоей сестрой. Как будто перед учительницей урок отвечаю. Пойми меня правильно, не хочу обидеть, но ведь и я в первый раз на брачных переговорах. Просто хочу быть собой с будущей женой.
Чандина удивляется новому голосу жениха, уверенному и спокойному. Она замечает, что он приятный человек.
– Ты всегда задумчивая, но мне нравится твое лицо, – говорит невесте Кришав. – Наелась? Пойдем, купим тебе подарок.
Месиво из байков, пешеходов, рикш уводит их в кривые, переполненные до краев улочки. Светят первые этажи открытых лавок. Ткани и браслеты переливаются ядовитыми вишневыми, фиолетовыми цветами. На крыши давит тьма, но дно улиц тонет в электрическом свете лавок.
– Хочешь сережки? А хочешь заколку на твои красивые волосы?
– Ничего не надо. Хотя нет, хочу браслеты на ноги, – оживляется Чандина.
– Выбирай, – говорит жених. – Моя бабушка носила такие, они соединялись между собой, чтобы шаг был маленьким.
Чандина едва слышит, его голос пропадает в сверхъестественном шуме.
Рабы, пригнанные из деревень на стройки жилых комплексов и торговых центров, сидят ровным прямоугольником, опустив руки к земле, прижавшись друг к другу плечами. Их глаза умоляют, но толпа плывет мимо. Отчаяние на лицах рабов, погибшее достоинство. Им приказали сидеть на корточках, чтоб они не убежали. Но они бы и не посмели – их держат большие долги. Рабов пригоняют сюда ближе к ночи, когда приезжают перекупщики, оставляя фургоны возле мечети Джама Масджид.
Взгляды невольников осыпают Чандину, как летучая саранча. Она старается держаться ближе к будущему мужу. Крупная пыль оседает на зубах и волосах. Люди идут всюду, не оставляя места между собой. Молоко дымится в широком чане.
– Хочешь молока, любимая? – говорит Кришав, и от ласкового слова, сказанного будто случайно, светится внутри шрама Чандины фосфорный цветок.
Они пьют чай с молоком возле лавки подержанной обуви. Туфли валяются в куче, висят на шнурках над входом, как старые лодки, выброшенные на берег штормом.
Мимо сочится столпотворение, сжатое фасадами сотен умирающих хавели. Грязью поросли переулки. Осыпаются под землей туннели, которые вели из особняков казначеев к Красному форту. Крошится резьба окон-джарокх, под грязью неразличимы узоры колонн. Жить в Чандни Чоук невозможно из-за шума. Безудержная торговля и хаос прогнали владельцев особняков на безликие окраины Дели, где еще недавно бурлили джунгли и бегали шакалы.
Хавели лишь тени себя прежних, и мы, вечные жители города, скорбим. Разрушены сады, разрушен дом Мирзы Галиба, где он писал стихи на урду и персидском языке. Нет и следа от рельс, по которым в чистом воздухе трамвай вез Гаури в школу. В те времена в городе царила мягкая персидская атмосфера, похожая на утонченную кухню. Потом город стал пенджабским, напоминает чесночный соус.
Улицы гудят беспощадно, разрывая голову. Те, кто еще остался в убогих комнатах над лавками, не слышат собственного голоса.
– Раньше моя семья жила в Чандни Чоук, – кричит Чандина, – но я без понятия, где этот дом.
– Правда? Расскажи об этом, я хочу больше знать о тебе, о твоей семье.
– У нас был дедушка, Пападжи, и у него две жены. Я отношусь к потомкам его второй жены, которая онемела в детстве от страха. Но вообще, говорят, Пападжи не проводил различий между женщинами и их детьми.
В голубых линзах Чандины отражается караван человечества.
Беспокойный и беспощадный Дели. Не город, а острова жестокости среди великих пустот. Женщина моет детей в тазу на холоде, за ее спиной ветер рвет тряпичную трущобу. Рикши пялятся на девочек из Джи-кей[83] с бумажными пакетами, набитыми дизайнерскими сари. Агент недвижимости показывает новобрачным виллу на Фермах Чхатарпура. На церемониальной оси, возле Индийских ворот, рабы латают асфальт. Кочует печаль между кварталами, далекими друг от друга, как созвездия.
Оберегая свои культуры и сообщества от чужих, люди этого города селились в отдельных пространствах в разрозненной вселенной столицы. В подражание ли американскому пригороду, британским ли военным городкам Дели расчленил себя на куски, между которыми кишит дикая и опасная жизнь магистралей и джунглей.
Здесь однажды Вахид из Трилокпери написал Нандине из Маджну-Ка-Тиллы. Они переписывались весь вечер и всю ночь. Маячок экрана мерцал в черном беспорядке ночи, а телефоны пылали жаром в руках. Утром Вахид отправил голосовое:
– Мы должны увидеть друг друга.
