– Мы разденемся, если вы пройдете, – говорили они ласковым голосом. Толпа, плюясь и выкрикивая ругательства, отступала на несколько шагов.
– Расходитесь, если не хотите колдовства.
Кровь сжигала толпу изнутри, парни жаждали громить другие блоки, но суеверно пятились от хиджр, разодетых, как на Дивали. Один из хиджр повернулся к Нандине старческим лицом в косметике:
– Ты зачем здесь? Не видишь, общины подрались.
– Я ищу Вахида из двадцатого блока.
– А, знаменитого Вахида, который обращает девушек через постель? Ты не та, что написала на него заявление в полицию? Видишь, сейчас он занят в драке за веру.
Нандине будто камень попал в голову, и ветер пустыни Раджастхана промчался сквозь дыру, унося песок. Она отрезвела, вернулась в Маджну-Ка-Тиллу и больше никогда не говорила об этом.
Чандину отец отправил в изгнание, и дядя кричал:
– Послушай, брат, зачем? Она ребенок! Что плохого? Дай молодежи быть собой. Мы тоже растили бакенбарды и ходили в клешах.
– Ты стал забываться, братец. Решай со своими детьми.
Аситваран ушел к реке, чтоб потушить водой ярость. Он все знал, брат, он издевался, мстил. Он отправил на Толстой-магр его дочурку в голубых линзах и драных шортах, отправил сердце Аситварана, чтоб оно мучилось, валялось в пыли и по нему ходили толпы.
– Одна пламя, как я, другая вода, как была Шивани, – сказал он сам себе и пнул землю, смешанную с ветошью.
Хотя Чандина была не рекой, а рыбой. Рыбкой путхи, одурманенной отравленными водами Ямуны, подхваченной течением, полным жестяных банок, тряпок, оберток, но выжившей среди ядов. Мы думали так, а Аситваран бросал в реку комья земли.
Девочки унаследовали фамильные черты: фиолетовые веки, похожие на крылья одиноких мотыльков, густые длинные брови, мягкие щеки и широкую кость. Такие же лица мог передать им и брат, но не передал. Оскорбленный, он ненавидел Аситварана и его дочерей, бездарный брат.
В последний раз Шивани приехала в квартиру возле руин Фероза Шаха. Они обнялись возле раковины на балконе, он прижал ее к дверям в бордовой краске. Она повернулась, провела рукой по позолоченному цветку, которым была украшена дверь, потом коснулась его волос.
– Не трогай меня, давай просто поговорим.
Надо было заметить в ней смертельную грусть, сжать ей запястья, удержать. Но он ничего не заметил, наслаждаясь ее приходом, как маленький сын, которого мать пораньше забрала из детского сада.
– О, Аситваран, день, полный удачи, – прошуршали останки дяди на красном диване.
Они не уходили из комнаты в тот день, говорили при стариках. По телевизору шла «Махабхарата». Интриговали боги и цари, а вся страна собралась у экранов. Улицы опустели, потому он смело обнял ее до того на балконе.
– Твой брат догадался. Он сказал: «Как мне надоело, что меня держат за идиота в доме. Я помню свою детскую болезнь, я знаю. Но ведь я по-прежнему человек». Вот так он сказал.
– Ну, это еще ничего не значит, моя красавица, просто слова. А к чему он их сказал вообще?
– Ни к чему. Я больше не буду носить этот позор.
Вот тогда он и должен был вскочить, купить билеты на поезд, уехать на юг, в Ченнай, в Бангалор, затеряться. Но он лишь заговаривал ее ласковыми словами:
– Попей чаю, моя красавица, все обойдется, мы не сделали ничего плохого. Это они ошиблись на брачных переговорах.
– Боги не ошибаются, – сказала она. – И родители всегда знают. Так было. Кто это менял?
На другое утро в Маджну-Ка-Тилле жена ходила по комнатам и искала табуретку.
– Кто-нибудь видел деревянную табуретку с кухни? Ну просто не знаю, куда делась, на ней удобно катать тесто.
Она всегда готовила, сидя на полу.
– Ну и какой болван ее сюда притащил? – крикнула она, когда нашла табурет на полу в комнате для пуджи.
А потом увидела ноги в серебряных браслетах, закричала отрывисто, как будто ее несколько раз укололи спицей:
– А! А! А!
«Как же так получилось: еще вчера ты был незнакомцем на моих улицах. Ты пришел в голубой рубашке и серых брюках, и тонкие пальцы брали с подноса стакан. Пальцы с черными складками кожи, руки цвета чайной заварки. Еще недавно мне было все равно, я не знала тебя, ты был чужестранцем в моей земле, пришельцем с темным лицом, сквозь которое проступает древняя культура.
И вот сегодня я жду, флаги с молитвами трепещут, и пахнет рыбой, травой, рекой, будто она у самых дверей. Так ждут близкого друга, с которым вырос в одном чоуке.
Ты придешь, не зная, у кого же спросить, спросишь у дедушки:
– Сэр, разрешите нам погулять. К ужину она будет дома, даю гарантию.
Дедушка засмеется:
– Гуляйте, гуляйте, раньше мы не знакомились до свадьбы, не могли поговорить как следует, теперь другие времена.
Ты посмотришь на отца, а тот равнодушно пожмет плечами: «Мне-то что».
А дядино лицо потемнеет от ревности, и он, свирепея, скажет:
– Не позже восьми, иначе я лично застрелю тебя, и твой труп съедят рыбы.
– У тебя нет пистолета, дядя, – скажу я.
– Мои руки – пистолет, я могу душить, и все это безразлично, труп в восемь ноль одна будет лежать на дне Ямуны, – вскипит он, и слова его, как всегда, опередят мысли.
