Не способствовало нашим реформам и отсутствие доверия к рыночным институтам. Социологи говорят, что частным предприятиям доверяют все еще немногим больше 10 % населения Украины. До середины 90-х годов первое впечатление о рынке у нас (как, кстати, и в России) формировали всякого рода «трасты» и пирамиды, которые шумно лопались, оставляя обманутыми тысячи простаков. Из-за шумных скандалов отрицательное отношение к рынку у нас опередило появление настоящего рынка. Размеры случившегося несчастья трудно переоценить, ведь становление рыночных отношений — это новый путь, который Украина выбрала для себя навсегда; этот путь не должен был ставиться под сомнение буквально с самого старта. Менять неудачное и ошибочное впечатление о рынке придется долго, это тяжелая задача.
Даже если отвлечься от допущенных ошибок, переход к рынку вообще оказался для нас куда более сложным, чем для других стран Центральной и Восточной Европы. Обычно говорят, что дело тут в нашем более долгом пребывании в условиях тоталитарного режима. Это, конечно, верно. Но есть причина важнее. Странам бывшего соцлагеря коммунистический строй был навязан извне, его туда принесла Красная Армия, и население этих стран не могло не помнить об этом. Навязанное извне приживается плохо, будь оно даже самым распрекрасным на свете. Освобождение от навязанного — всегда величайшее событие, радостное потрясение. Его анестезирующее действие таково, что испытания и трудности первого периода почти нечувствительны. Уверенность, что можно вернуться в некий довоенный золотой век (был ли он на самом деле золотым, совершенно неважно), давала мощную психологическую установку на перемены, порождала доверие к реформам и реформаторам. Реформы олицетворяли независимость, реформы были пропуском в золотой век и одновременно в Европу.
В Украине дело обстояло не совсем так. Украина хотела независимости, но миф о золотом веке изобилия и счастья, в который можно вернуться, у нас отсутствовал. Что-то отдаленно похожее было в семи наших западных областях, но это неполные 19 % населения Украины. Рассуждая прагматически, можно сказать: если бы в Украине господствовало восприятие советского строя как навязанного извне, старт наших реформ оказался бы куда успешнее. Царило бы настроение: сжать зубы и перетерпеть, ради независимости будем есть лебеду, давайте нам все реформы сразу и поскорее. У нас же в 1991 году очень многие, горячо желая независимости, безотчетно представляли себе что-то вроде независимой УССР. Просто отделимся и будем жить. Причем жить сразу лучше, уж очень много нахлебников мы сейчас кормим.
Ситуация в России в чем-то совпадала с нашей, а в чем-то нет. 99 % русских не думали ни о какой независимости, потому что им и в страшном сне не могло присниться, будто Россия от кого-то зависит. Акт о суверенитете России, принятый Верховным Советом РСФСР 12 июня 1990 года, выглядел в глазах большинства россиян как некое чудачество либо еще один ход в хитрой политической игре, смысл которой ясен пока лишь самим игрокам.
Украину (до Каменец-Подольска и Шепетовки) и Россию объединяло тогда ощущение, что советский строй, если и был навязан, то своими же. Большинство русского народа, как и большинство украинского народа, привыкли считать этот строй, как бы он ни оказался плох, собственным изобретением — что, скорее всего, близко к истине. Социологические опросы показывают, что отношение к коммунистическому наследию в наших странах усредненно совпадает. Не случайна и постоянная близость процентов, набираемых коммунистами на выборах в Украине и России.
Несколько лет назад киевское издательство «Наукова думка» издало дневники Владимира Ивановича Вернадского за период между октябрем 1917-го и январем 1920-го, судьбоносное и роковое время Украины. Почему-то я взял этот коричневый томик из стопки новых книг, и, как часто бывает, он сразу открылся на важном месте.
Запись от 24 (11) ноября 1919 года, которую я хочу процитировать, Вернадский сделал в Ростове-на-Дону под впечатлением от разговора со своим знакомым, неким Юреневым, «об украинском вопросе». Для меня эта запись кое-что приоткрыла.
