Что касается антирусских чувств, на их размах в бывшем СССР мне впервые раскрыл глаза один наш писатель. Дело было году в 1987-м, он вернулся из Сибири, с какого-то выездного мероприятия Союза писателей СССР, после которого была устроена поездка — ну, допустим, по берегам Байкала. История, которую он рассказал, произвела на меня тогда большое впечатление. В писательском автобусе было полтора десятка человек, а может и больше. Двое или трое были русские, москвичи, остальные из разных организаций: молдавской, армянской, таджикской и так далее. Говорю условно — ни имен, ни национальностей из этого рассказа я не запомнил. Люди были не первой молодости, так что не все выходили для осмотра каждой достопримечательности из автобуса. Однажды половина экскурсантов вышла, в том числе русские писатели, а половина осталась, и один из двух оставшихся украинцев сказал земляку, дескать, можно ненадолго расслабиться без «старшего брата». Это услышал грузинский (допустим) писатель и спросил: «А разве вы не во всем с русскими заодно?» И тут, говорит украинец, меня как прорвало, я все им выложил за несколько минут — про Андрусовский мир, про Мазепу, Грушевского, Скрыпника, про террор против интеллигенции, про русификацию. Они слушали с раскрытыми ртами, пока не пришлось сменить тему, поскольку народ начал возвращаться в автобус. Вечером собрались в чьем-то номере, и оказалось, что у каждого есть свой счет к России и к русским. Но все равно, говорил рассказчик, украинский счет был самый суровый. Все были потрясены, потому что до этого видели в Украине продолжение России. Отвел, говорит, душу, хоть и боязно было, не настучит ли кто, но ничего, обошлось.
Такая постановка вопроса была тогда для меня внове. Инженерно-научная и конструкторская среда «высокой оборонки» — это особый мир. В этом мире на первом (да и на втором) месте совсем не национальная проблематика. Мы были поглощены противостоянием с Америкой и о противостоянии с Россией не думали. Это не значит, что я был так уж наивен и обо всех украинских бедах слышал впервые, но в агрегированном виде (заговорил об инженерах и сразу приплывают инженерные словечки) мне их до того никто не преподносил.
Помню, я тогда сделал для себя кое-какие выводы. То, что людей из разных республик вдруг так прорвало, не могло быть случайным. Значит (это был мой первый вывод), русская длань тяжела для всех, это не выдумка и не коллективный писательский психоз. Люди умственного труда, для которых интеллектуальная свобода — главное условие бытия, к тому времени воспринимали жизнь в СССР как все менее и менее приемлемую. Второй вывод напрашивался такой: в глазах других народов СССР мы, украинцы — те же русские, нас мало различают. А в-третьих, вынужденное притворство унижает. Вот ведь вернулись московские коллеги в автобус, и пришлось менять тему.
К счастью, уже наступали новые времена, постепенно любые темы начали обсуждаться открыто, а это, как мне казалось поначалу, служило ручательством, что обсуждение не выйдет за рамки приличий.
Тут я сильно ошибся. Ни в коем случае не забывая об огромном вкладе журналистов в развитие демократических процессов, не могу не сказать следующее. По всему пространству СССР (вскоре он стал «бывшим СССР») начались печатные и эфирные перестрелки на национальную тематику. Восторг от возможности говорить свободно и безнаказанно воодушевил тьму желающих говорить безудержно и безответственно. Мы не раз слышали фразу: «Не журналисты начинают войны». Те, кто помнит, как разгорались армяно-азербайджанский, молдавско-приднестровский да и другие конфликты, не подпишутся под таким заявлением. Журналисты, публицисты, писатели виновны в их разжигании не меньше, чем политики. Они рылись в кровавых страницах прошлого, они рисовали образ наций-выродков, они сделали все, чтобы раздались первые выстрелы. То же самое было в Югославии. Вспышке военных действий там предшествовала резкая полемика средств массовой информации Сербии, Хорватии, Словении и Боснии. Именно СМИ провели эмоциональную артподготовку, взвинтив людей до предела. Они сняли тот психологический барьер, который не позволял даже представить себе, что сербы, хорваты и боснийцы могут начать стрелять друг в друга.
Думаю, что это никогда не делалось с изначально злым умыслом. У пишущих людей живое воображение. Событие трехсотлетней давности они воспринимают как случившееся час назад. Без долгих раздумий они обрушивали на голову малоподготовленного читателя и зрителя самые страшные откровения. Оказывается, сосед, которого он считал вполне приличным человеком, уже семьсот (или триста, или тысячу) лет пьет его кровь, он коварен, подл и неисправим. Если же кто-то пытался (после того как дело доходило до большой крови) даже не призвать к ответу, а просто упрекнуть таких авторов, всегда слышался гордый ответ: «Мы несли своему народу историческую правду».
