Украсть богача полностью

– На свидание? – переспросила она. Руди улыбнулся, впервые за многие дни. Я не верил своим ушам: он прикалывался над той, которая может уничтожить все, что мы с ним построили.

– Рамеш, посмотри мой график на будущий год.

Бхатнагар старалась сохранять спокойствие. Убрала за уши выбившиеся пряди волос.

– Я вам покажу, – пригрозила она.

– Сиськи? – уточнил Руди.

И ответил-то глупо. Вот что расстроило меня больше всего. Мне хотелось крикнуть ему в лицо: твоя дурацкая несмешная шутка уничтожит мое будущее. Не буду врать. Я думал о Прии. О маленькой ферме и куче детишек.

– Я добралась до Малхотры. Добралась до Фернандеса[136]. И до вас я тоже доберусь, – негромко проговорила Бхатнагар. – Я не отступлюсь. – И было ясно, что она не шутит.

– А мне какое дело? – Руди разглядывал свои ногти. – Никакого.

Она ушла, не сказав ни слова.

– Блин, вот это сиськи, – Руди ухмыльнулся как школьник. Он думал, что я улыбнусь, чтобы ему угодить: ведь все вокруг только и делали, что старались его ублажить.

– Ну ты и нахал! – разозлился я. – Нельзя так разговаривать с женщиной. Тем более со старшей, тем более со следователем ЦБР! Да вообще ни с кем нельзя так разговаривать! Рудракш!

– Да и хрен с ней, чувак, – сказал Руди.

В этой стране женщину уважают в двух случаях: если она богиня или богатая тетушка с больным сердцем, уж поверьте мне на слово.

Руди порылся в кармане своего костюма «Армани» и выудил пакетик с каким-то белым порошком, даже знать не хочу, что это.

– Отъебись, – сказал он, и я ушел. А надо было остаться. Остановить его. Но я этого не сделал.

Через несколько дней нам прислали повестки в суд – на официальном бланке, со всеми печатями. Я велел нашим адвокатам направить ответное письмо с просьбой об отсрочке, подмазать кого нужно, чтобы перенесли заседание, но вечно ведь тоже бегать не будешь.

Еще одна трудность, черт бы ее побрал. Ты-то думаешь, что всего-навсего мошенничаешь на экзаменах в интересах богатых клиентов, все просто и мило, обычное искажение нравственных ценностей, дорогое сердцу каждого индуса, и на тебе!

Мы с Прией стали регулярно обедать вместе, и через несколько дней, когда ели сэндвичи в буфете, она спросила:

– Ты знаешь, кто такая Анджали Бхатнагар?

Я ахнул.

– А ты откуда про нее узнала? – спросил я.

– Я все-таки профессионал, – ответила она.

Прия положила передо мной свой мобильник. Страница за страницей информации об Анджали Бхатнагар, форум фанатов, обработанные в фотошопе поддельные фотки в Гугле, группы в Фейсбуке, пресс-конференции, на которых она предупреждала коррумпированных политиков, что доберется до них и до их отпрысков, видео с литературного фестиваля в Джайпуре, где она выступала перед толпой белых поклонников с рассказом об антикоррупционных расследованиях, телевизионные интервью, на которых она донимала вопросами других гостей передачи. Индия – единственная страна, где на телепрограмму приглашают все стороны конфликта, человек шесть или восемь, и наблюдают за тем, как они грызутся, так что перья летят. Это наш великий вклад в мировую культуру – ну и еще та песня в стиле бхангра[137], которую играют на свадьбах гора.

– Каждый второй в новостях – сын, кузен или любовница какого-нибудь нета. С такими, как она, лучше не связываться, – сказала Прия. – Я бы испугалась, если бы мной заинтересовалась эта женщина: хватка у нее мертвая.

Если портишь жизнь богатым и влиятельным людям, жди проблем. Я читал статьи о том, как складывалась карьера Бхатнагар: жилось ей несладко. Ее обходили по службе, угрожали убить. Газеты пестрели этими историями, просочившимися из ЦБР. Анонимные авторы очерков в государственной прессе призывали ее уволить.

Меньше всего нам нужно было, чтобы за нас принялась такая личность. Она добивалась своего. Она выводила на чистую воду людей с деньгами и связями, теперь же, как я понял, жаждала нашей крови, причем на кону стояла ее карьера: тут и не хочешь – испугаешься. Руди, чертов победитель Всеиндийских, телезвезда, – уникальный трофей.

– Нам конец, – сказал я.

Прия посмотрела на меня, наклонив голову набок.

– Только если вы сделали что-то плохое, – поправила она.

Я не мог вымолвить ни слова.

За последнее время мы с ней сблизились, и я часто отмалчивался, если хотел отгородиться от нее. Она же, пользуясь нашими отношениями, пыталась вызвать меня на откровенность – как родитель или продюсер. Но я ничего не сказал.

Молчание длилось, длилось, длилось, как вечность до сотворения мира, первозданное космическое молчание сочилось в буфет, где подавали паэлью, приготовленную в тандыре.

– Ты можешь мне все рассказать, – наконец проговорила она. – Я же знаю, ты не такой, как другие.

Но я был именно такой. Можно, конечно, убедить себя, будто ты поступаешь так, а не иначе, из-за бедности и отчаяния, но долго врать себе не получится, – вот я и не нашелся что сказать.

– Рамеш, пожалуйста, – она взяла меня за руку. – Если что-то случилось, ты можешь со мной поделиться. Я никому не скажу. Ты можешь мне доверять. Я понимаю.

Я посмотрел на ее руку в моей.