– О да, меня отправили домой, к моему мужу, – говорит она легко, как о чем-то само собой разумеющемся. – И, Ваше Величество, благодарю вас за то, что вы дали им знать, что я нахожусь под вашей защитой. Ваша протекция избавила меня от дальнейших допросов и от суда. Это я знаю точно. Меня освободили под его ответственность, но я снова оставила его. И вот я здесь.
Я лишь улыбаюсь, дивясь смелости этой молодой женщины.
– Госпожа Анна, вы так говорите, словно это было так легко сделать.
– Легко, как грешить, – весело отвечает она. – Но это был не грех, даю вам в том честное слово. Мой муж ничего не знает ни обо мне, ни о моей вере. Я кажусь ему такой же неуместной, как олень в овечьем загоне. Ничто не могло связать нас узами священного брака пред ликом Божьим, и никакие клятвы тут уже не имеют значения. Он тоже так считает, да только у него не хватает смелости сказать об этом епископу. Он не желает видеть меня в своем доме, не больше, чем я хочу там жить. Оленице и барану не ходить под одним ярмом.
Нэн вскакивает, встревоженная и настороженная, как стражник у дверей.
– Только вот надо ли было вам сюда приходить? – спрашивает она. – Не дело приносить ересь в покои королевы. И не стоило приходить сюда, если вам велели оставаться с мужем. И не важно тут, кто из вас двоих олень, а кто овца. Вы оба – пара глупцов!
Анна поднимает руку, чтобы остановить нервный поток слов.
– Я бы никогда не принесла неприятностей к дверям Ее Величества, – спокойно отвечает она. – Я знаю, кого мне следует благодарить за спасение. Я обязана вам жизнью, – говорит она и кланяется мне, затем снова поворачивается к Нэн. – Они были удовлетворены моими ответами. Они допрашивали меня снова, но я не произнесла ни слова, кроме тех, что были записаны в Библии, и им было не за что меня держать, как и не за что вешать.
Нэн невольно вздрагивает при упоминании повешенья, но старается не подавать виду.
– Так у епископа Боннера к вам нет претензий? – подозрительно интересуется она, бросив на меня быстрый взгляд.
Анна заливается быстрым и уверенным смехом:
– Боюсь, у этого человека всегда будут к чему-нибудь претензии. Вот только мне он ничего не смог предъявить. Лорд-мэр спрашивал у меня, считаю ли я просфору, преломленное тело Христово, святой, и я ничего ему не ответила, потому что знаю, что говорить о хлебе святой мессы – святотатство. Тогда он спросил меня, мол, если мышь съест освященную просфору, то станет ли мышь священной? На что я лишь сказала: «Бедная мышь!» Это был самый лучший вопрос, который он смог для меня придумать. Вы только представьте: ловушка со святой мышью!
Я смеюсь против своей воли. Екатерина Брэндон ловит мой взгляд и тоже хихикает.
– В любом случае хвала Всевышнему за то, что они все-таки послушались королеву и выпустили вас, – говорит Екатерина, постепенно возвращая себе уверенность. – Мы постепенно набираем вес, и взгляды королевы нашли понимание почти у всех придворных. Король прислушивается к ней, и в целом весь двор думает так же, как мы.
– А еще королева перевела сборник молитв, и их напечатали под ее именем, – с гордостью объявляет Нэн.
Взгляд карих глаз Анны снова возвращается ко мне.
– Ваше Величество использует свой ум и свое положение на благо всем истинным верующим, и особенно на благо женщинам. Женщина – писатель! Женщина издается под своим именем!
– Она первая в своем роде! – хвастается Нэн. – Она первая женщина, которую издают в Англии, самая первая публикуется на родном языке и первая указывает свое имя.
– Тише, – говорю я. – Таких ученых, как я, довольно много, и многие из них куда лучше начитанны. И до меня были женщины-писательницы. Но я была благословлена мужем, который позволяет мне заниматься наукой и писать. А нам всем дана благодать пребывать под рукой короля, который позволяет сделать молитвы, звучащие в церкви, понятными для верующих, его подданных.
– Хвала небесам за него! – горячо восклицает Анна Эскью. – Как вы думаете, он позволит вернуть Библии снова в церкви, чтобы все могли их читать?
– Уверена, что так оно и будет, – говорю я. – Потому что раз он распорядился перевести мессу, значит, собирается дать своему народу возможность читать Библию на том языке, который они понимают, и Святое Писание снова вернется в церкви.
– Аминь, – произносит Анна Эскью. – Тогда моя работа будет закончена, потому что я всего лишь цитирую слова из Святого Писания, которые запомнила наизусть, и объясняю, что значат эти слова. Половина евангелистов в Лондоне не что иное, как говорящие Библии. Если бы Библии вернули в церкви, мы все обрели бы покой. Если люди снова смогут самостоятельно читать, Господь будет снова окормлять великие множества детей своих. Это станет величайшим чудом нашего времени.
