– Ты рассержена, – говорит Нэн.
– Разумеется, – взрываюсь я. – Как видно, наши занятия не прошли для тебя даром. Да, я рассержена! Ты это поняла. Прекрасно! Дальше что?
– А дальше ты возьмешь себя в руки, – говорит сестра спокойным голосом, так же, как когда-то делала наша мать, когда я возмущалась какой-то детской несправедливостью. – Потому что тебе придется ходить на завтраки, обеды и ужины с высоко поднятой головой, улыбаясь, показывая всем, что ты довольна портретом, своим браком, своими приемными детьми и тремя их мертвыми матерями. И что ты счастлива с королем.
– И зачем мне все это делать? – задыхаясь, спрашиваю я. – Почему я должна делать вид, что мне не нанесли оскорбления публично?
Нэн очень бледна, и голос ее ровен и лишен всяких эмоций.
– Потому что если ты объявишь мертвую жену своей соперницей, то вскоре умрешь сама. Люди уже говорят, что он собирается снова жениться. Они говорят, что он не в восторге от твоих религиозных взглядов и что ты слишком налегаешь на реформы. И тебе придется опровергнуть эти слухи. Ты должна ему угождать. Ты должна приходить за обеденный стол как женщина, чье положение не подлежит никакому сомнению.
– А кто во мне сомневается? – кричу я. – Кто посмеет во мне усомниться?
– Боюсь, в тебе сейчас сомневаются очень многие, – тихо отвечает она. – По двору пошли сплетни. Теперь все сомневаются в том, годишься ли ты на роль королевы.
В тихие предрождественские дни король обеспокоен, а иногда и открыто зол как на своих основных советников, так и на новых мыслителей: никто не может добиться договора с Францией. Карл Испанский теперь требует заключения этого договора, чтобы получить возможность вернуться к своим делам. Он полон решимости выгнать реформаторов из Фландрии и земель Священной Римской империи. Он говорит, что они с Генрихом должны забыть о вражде с Францией, чтобы справиться с неизмеримо большей угрозой. Им всем троим следует объединиться, дабы справиться с лютеранами. Он даже заявляет, что пришло время нового крестового похода против страшных грешников, людей, считающих Библию главным руководством к жизни.
Я молюсь о безопасности верующих Англии и Германии и всех уголков христианского мира, которые провинились лишь тем, что читали Слово Божье и приняли его всем своим сердцем. А потом просто стали говорить о нем. Почему этого нельзя делать? Почему только теологи и проповедники церкви да солдаты и убийцы от церкви могут говорить о правде, вернее, о том, как они ее видят?
Стефан Гардинер все еще в Брюгге, все еще тщетно старается заключить мирный договор с Францией. Он страстный сторонник мира с Францией и Испанией и мечтает о том, чтобы обещающий кровопролитие крестовый поход против лютеран везде, особенно в Германии, начался как можно скорее.
– Одному Богу известно, что он им предлагает, что обещает от моего имени, – бурчит мне Генрих однажды вечером, когда мы тихо сидим за игральным столом.
Придворные вокруг нас танцуют и флиртуют, кто-то поет, кто-то стоит вокруг нас и наблюдает за игрой, делая ставки на победителя. Екатерина Брэндон сидит почти вплотную к королю. Он показывает ей свои карты и спрашивает ее совета, а она улыбается и клянется, что будет делать мне знаки, дабы я могла этим воспользоваться. Большинство зрителей ставит на короля. Он не любит проигрывать, как не любит и того, чтобы кто-то ставил против него. Я замечаю его слабый ход, но не пользуюсь им. Он же, заметив это, смеется в голос и незамедлительно разыгрывает мою промашку.
– Вы вернете епископа Гардинера домой? – спрашиваю я как можно спокойнее. – Вы согласны с тем, что императору следует идти войной против своего собственного народа?
– Да уж, они далеко зашли там, в Германии, – отвечает Генрих. – Да и князья эти германские мне вообще ничем не помогли. Не буду я их защищать. Почему я должен это делать? Они не понимают путей человеческих, куда им уразуметь пути Господни!
Я украдкой смотрю на Эдварда Сеймура, брата Томаса. Он внимательно наблюдает за мною. Я знаю, он надеется, что я буду использовать свое влияние, дабы убедить короля в том, что лютеран в Германии необходимо пощадить, а в Англии не препятствовать радикальному мышлению.
Но я веду себя с королем крайне осторожно. Я прислушалась к предупреждению Нэн и стараюсь никого не делать себе врагами. Теперь я уже точно знаю, что, когда король на кого-то жалуется, в то же самое время он может что-то делать во вред его противникам. Когда меня обвиняют в продвижении реформ, мне делают комплимент: мое влияние на короля явно переоценивается. Я редко пользуюсь своим авторитетом, а в парадном зале вообще висит портрет, отрицающий само мое существование.
– Желание жить, руководствуясь Библией, едва ли можно назвать неправильным, как и веру в то, что мы попадаем в рай благодаря вере и прощению наших грехов, – замечаю я.
Генри бросает на меня взгляд поверх своих карт.
