– Я смотрю, теолог из тебя такой же, как и игрок в карты, – говорит он, поблескивая глазами. Его улыбка немного смягчает яд его слов.
– Я не стремлюсь знать о религии больше вас, милорд, – говорю я. – И уж точно не жду, что выиграю у вас в карты.
– А что скажут мои девочки? – спрашивает он, поворачиваясь к принцессе Марии, которая тоже стоит рядом с ним, в то время как Елизавета облокотилась на мое кресло.
– О картах или о науке? – дерзко спрашивает Елизавета.
– А что ты выберешь? – смеясь, спрашивает король.
– Науку, – тут же говорит она. – Потому что получить возможность учиться и постигать науки – это привилегия, особенно под руководством такого ученого, как королева. А карты – это развлечение для всех.
– Хорошо сказано, – говорит король. – И только вдумчивым и образованным должно быть позволено учиться и рассуждать на подобные темы. О горнем следует думать в тихих и святых местах, и только тем, кто признан достойным, и непременно под руководством святой Церкви. Карты пригодны для публики в пивных, а Библия – только для тех, кто может читать и понимать ее.
Принцесса Мария кивает, и король улыбается ей.
– Я правильно понял, моя Мария, что ты не большая любительница проповедей на обочине, которую может проводить любой глупец, забравшийся на камень повыше?
Она кланяется ему, прежде чем ответить.
– Я считаю, что церковь должна учить людей. Потому что они не могут научить сами себя.
– Это именно то, что я думаю, – подтверждает Генрих. – Именно то, что я думаю.
Король берет этот разговор за карточным столом за основу своей речи-обращения к Парламенту, куда он отправляется в Сочельник, как раз в тот момент, когда все его члены уже думают вызывать своих лошадей, чтобы отправиться домой на праздничные каникулы. Он красиво обставляет свое появление как отца народа, явившегося к нему с обращением накануне дня рождения Спасителя, этакий толстый хромой ангел-вестник с посланием о том, как им, земным жителям, следует служить Христу. Все знают, что эта речь является его основным вероизложением, возможно, самым последним для него. И, независимо от того, согласны они с ним или нет, в их интересах остаться и выслушать его. О том, во что верю я, они уже знают, потому что читали переведенную мною и Томасом Кранмером литургию. Они считают меня умеренной сторонницей традиционных взглядов, уделяющей особенное внимание личной вере каждого верующего и личной молитве. Некоторые подозревают меня в склонности к реформам, но абсолютно все, вышедшее под моим именем, было одобрено королем и поэтому не может считаться ересью. Они получили представление об убеждениях Стефана Гардинера по бескомпромиссной «Книге короля», в которой сотни истинных верующих ославлены еретиками, поэтому ощущают пугающие перемены в восприятии реформ. Но до этого момента им приходилось гадать о том, каковы же убеждения короля. Он выпускал книги и запрещал их, дарил людям Библию и отбирал ее обратно, объявлял себя Верховным Главой Церкви – но до этого момента никогда не говорил им, во что верил.
Никогда до этого король не обращался к Парламенту лично и не говорил им, как именно следует верить в Бога.
Члены Парламента тронуты до слез. Снаружи собралась толпа, чтобы посмотреть на торжественную процессию, во главе которой шествует огромный король. Кто-то просто стоит с непокрытой головою, кто-то лезет наверх, чтобы заглянуть внутрь, через окна Вестминстера, а потом прокричать вниз, что сказал король, огромной глыбой восседающий под золотым балдахином. Народ отчаянно хочет знать, что же теперь будет: объявит ли король, подобно германскому князю, о реформе Церкви или, как французский король и испанский император, станет защищать традиции старой Церкви и восстановит отношения с папой римским.
– Все плохо, – коротко говорит мне Анна Сеймур. – Мы все потеряли.
Она первой пришла ко мне с новостями. Ее муж, Эдвард, стоял рядом с королем с бесстрастным лицом, когда тот горько жаловался своим фаворитам на то, что Слово Божье марают в тавернах и поминают имя Его всуе. Как только они вернулись из Парламента, Эдвард пошел прямо к жене и быстро рассказал ей о событиях.
– Очень плохо для тех, кто думает так, как мы. Король возвращается назад, к традициям. Церковь снова становится католической, как раньше, все вернется на круги своя; а еще ходят слухи, что он присоединится к греческой православной церкви.
– Как к греческой? – я ничего не понимаю. – Какое отношение имеет греческая церковь к Англии?
Анна смотрит на меня так, словно мой муж – сам неизъяснимый Бог.
– Он готов объединиться с кем угодно, только не с протестантами, – горько говорит она. – Вот что он имел в виду. С кем угодно, кроме реформаторов. Он сказал в Парламенте, что устал от постоянных дебатов и сомнений в Библии, устал от евангелистов. Ему надоели все эти размышления, изыскания и книги. Конечно, он боится, что дальше люди начнут сомневаться в нем самом. Он сказал им, что дал Библии мужчинам, дабы те читали их своим семьям. И что обсуждать ее они не должны.
– Так Библия только для мужчин?
Она кивает.
