Я слышу, как скрипит его кресло и шуршит травяная набивка сидений: король пытается встать. Члены Тайного совета бросаются ему на помощь, а я на цыпочках, практически бесшумно в мягких кожаных туфлях отхожу от дверей. Я уже готова тихонько выскользнуть в прилегающую королевскую спальню и бежать к себе, как замираю в сковавшем меня ужасе. В комнате, кроме меня, кто-то есть. Я вижу в окне силуэт человека, тихо сидящего на подоконнике, прижав колени к подбородку. До этого момента он был скрыт от меня тенью. Это шпион, который тоже застыл в напряжении и следил за мной. Это был Уилл Соммерс, королевский шут. Должно быть, он видел, как я крадусь, как слушаю у дверей, а теперь он видит, как я тороплюсь скрыться в своих комнатах. Виноватая жена, крадущаяся через спальню мужа.
– Уилл…
Он преувеличенно комично вздрагивает, словно только что увидел меня. Этакий прыжок от неожиданности, в результате которого он сваливается на пол. Если б я не была так напугана, то обязательно рассмеялась бы.
– Уилл, – шепчу я тревожно. – Не надо сейчас дурачиться.
– Это вы? Я думал, что вижу привидение, – тихо говорит он. – Привидение королевы…
– Я подслушивала их планы. Я так боюсь за принцессу Марию, – быстро говорю я. – Кажется, ее собираются выдать замуж против ее воли…
Уилл качает головой, решив не принимать лжи.
– Я видел слишком много королев, – говорит он. – И слишком многие из них стали привидениями. Я не хочу видеть, как королеве угрожает опасность, я больше не хочу видеть привидений. Клянусь, больше не увижу ни одного. Ни единого.
– То есть ты меня не видел? – уточняю я, уловив смысл его слов.
– Я не видел ни вас, ни Екатерины Говард, крадущейся по лестнице в ночном платье, ни Анны Клевской, писаной красавицы, плачущей у дверей своей спальни. Я шут, а не стражник. Мне не обязательно что-то видеть, и мне запрещено что-то понимать. Значит, и докладывать мне тоже не о чем. Кто станет слушать шута? А раз так, то благослови вас Господь.
– Благослови тебя Господь тоже, Уилл, – торопливо бормочу я пред тем, как исчезнуть в дверях королевской спальни, а затем в коридоре, ведущем в мои комнаты.
Весна в этом году выдалась холодной, и дни тянутся невыносимо долго. Кажется, что лето не придет никогда. Утром становится светлее, и желтые нарциссы расцветают на берегах реки, но в садах еще сыро, а город за высокими стенами просто-таки залит холодной грязной водой. Когда мы выезжаем верхом, это не доставляет никакого удовольствия: лошади с усилием месят грязь, а холодный дождь со снегом сечет лицо, поэтому мы рано возвращаемся назад, скорчившись в седлах, замерзшие и грязные. Запертые в четырех стенах плохой погодой, мы с фрейлинами продолжаем свои занятия с текстами из Библии, читая и переводя их, воспроизводя музыку языка. Мы расширяем свои познания в латинском языке и стимулируем дискуссии о глубинном смысле священных слов. Я обращаю внимание на то, что замечаю звуковую красоту Библии в мелодии ее речи, в ритме пунктуации. Я ставлю пред собою цель чаще писать письма на английском, чтобы красота формы моего перевода соответствовала важности его смысла. Перед тем как записать предложение, я произношу его в уме. Мне начинает казаться, что слова могут соответствовать или не соответствовать общему строю текста, как взятая нота – общей мелодии песни. Я понимаю, что только учусь читать и писать и становлюсь сама своим учителем и сама своим учеником. И еще я понимаю, что очень люблю эту работу.
Однажды утром мы занимаемся, когда в маленькую дверь, ведущую в конюшенный дворик, раздается стук. Дверь открывается, и в нее заглядывает служанка.
– Пришел проповедник, – тихо говорит она.
Служанка ждала возле ворот, чтобы привести этого человека прямо в мои комнаты. И дело не в том, что ей было велено держать это в секрете, – поскольку сам король знает о том, что ко мне приходят священники из его собственной церкви, собора Святого Павла и из других церквей. Я просто не вижу смысла оповещать весь остальной двор, тех людей, которые не ходят на наши занятия и не разделяют наших взглядов или критикуют мои интересы, о том, чем мы занимаемся. Если они хотят узнать что-то новое, то могут прийти и просто послушать. Если же их интерес сводится только к почве для сплетен, то мне ни к чему им ее предоставлять. Мне не нужно, чтобы лорд-канцлер совал свой длинный нос в мои дела или чтобы его родня передавала друг другу имена серьезных почтенных служителей церкви, приходящих, чтобы поговорить со мною и моими фрейлинами. Как не нужно и то, чтобы у Стефана Гардинера появился список участников наших бесед, чтобы потом за ними были посланы шпионы, дабы проследить их до самых домов и опросить их соседей.
– Только тут что-то странное, Ваше Величество, – с сомнением говорит служанка.
Я поднимаю голову:
– Что странное?
– Человек, который утверждает, что он и есть ваш приглашенный проповедник, вовсе не он. Это женщина, Ваше Величество. Не знаю, правильно ли это…
