Укрощение королевы полностью

Затем приходят известия из Портсмута. Большая часть флота спасена, судам удалось в последний момент проскочить в порт по одному. Порваны паруса, поломаны мачты, судьба некоторых кораблей до сих пор неизвестна. Адмиральский корабль вернулся в порт со сломанной грот-мачтой, но с живым адмиралом. Томас вернулся. Томас жив. Двор переполнен радостью. Его брат Эдвард вбегает в часовню и падает на колени, чтобы возблагодарить небеса за спасение жизни самого талантливого из своих родственников, но король не разделяет его восторга, и никто не смеет присоединиться к Эдварду. Король же, напротив, лишь повторяет свои претензии и обвинения: Томас – глупец, бесстрашный глупец, он не оправдал доверия короля и чести, оказанной ему высоким назначением. Король даже говорит о возможной измене и о том, что это дело стоит отдельного разбирательства; что человек, так вольно обращающийся с достоянием короля, равноценен предателю – нет, хуже предателя. И что раз Господь не стал лишать его жизни через утопление в водах, то королю придется самому решать, не отрубить ли ему голову. О том, чтобы заказать благодарственное служение за спасение адмирала, не может идти и речи.

Я не произношу ни слова в его защиту. Лишь один только раз, в безумии отчаяния, я думаю попросить Анну, жену его брата, написать ему от своего имени – не упоминая меня, разумеется, – что ему следует немедленно прибыть ко дворцу, пока король не разозлился еще сильнее и не убедил себя в том, что Томас виноват в наступлении шторма, и не додумался до приказа арестовать его. Но я не смею делать этого. Анна может разделять мой интерес к теологическим дискуссиям, может принести мне присягу, но никогда не станет мне близкой подругой, потому что для нее интересы семьи стоят превыше всего. Она никогда не была дружна и с самим Томасом. Как бы ни было забавно, но ее истовая преданность мужу заставляет ее ревновать ко всему, что отвлекает внимание от него самого. Она всегда завидовала шарму и легкости, с которой Томас общался при дворе, и боялась, что люди станут любить его сильнее, чем ее мужа. И она оказалась права в своих опасениях. Единственный член семьи мужа, которому она выказывает приязнь, – это его покойная сестра Джейн, королева Джейн, мать принца Эдварда. И она не упускает возможности помянуть при короле «мою сестру Джейн», «святую Джейн»… так удобно, вовремя умершую Джейн.

Поэтому я не смею ни сказать, ни сделать что-либо в его поддержку, даже когда король, хромая, появляется в моих покоях, чтобы посидеть со мной и понаблюдать за тем, как танцуют мои фрейлины, или послушать, как я читаю. Или когда он входит с картой южного побережья с изображением наиболее уязвимых для нападения портов под мышкой, когда я наливаю воду в блюдца для того, чтобы моя любимая пара канареек могла искупаться. Солнце льет в окна и наполняет комнату теплом.

– Осторожнее! Разве они не улетят?

– Нет, они приучены садиться мне на руку.

– А они не утонут? – раздраженно спрашивает Генрих.

Птицы окунают яркие головки в воду и бьют крылышками. Я отхожу в сторону и смеюсь, глядя на них.

– Нет, им нравится купаться.

– Они не похожи на уток, – делает он вывод, наблюдая.

– Нет, милорд. Но, кажется, им нравится вода.

Король еще недолго смотрит на них.

– Наверное, они симпатичны.

– Я их очень люблю, они так красивы и быстры, и иногда кажется, что они почти понимают человека.

– Прямо как придворные, – мрачно заявляет Генрих.

Я смеюсь.

– Вы принесли карту, милорд?

Он взмахивает ею.

– Я иду на встречу с Тайным советом. Мы должны укрепить крепости в каждом южном порту и построить новые. Французы наступают, а Томас Сеймур не сумел их остановить. – Он щелчком пальцев подзывает пажа, ожидающего его в дверях. Тот подходит, и король опирается на его плечо. – Оставлю тебя твоим развлечениям. У тебя ведь не было солнечных дней и птиц, когда ты была женой старика Латимера.

– Нет, милорд, не было. – Я изо всех сил стараюсь подобрать слова, чтобы спросить о Томасе. – Милорд, нам угрожает опасность?

– Разумеется, и виноват во всем этом он. Я велю Тайному совету предъявить Томасу Сеймуру обвинение в измене за утрату королевского флота.

Одна из птиц, потревоженная резким тоном его голоса, взлетает на клетку, и у меня появляется повод отвернуться и легким тоном спросить:

– Не может быть, чтобы он был изменником! Он же всегда был вашим преданным слугой, и вы его всегда любили.

– Я насажу эту смазливую голову на пику, – говорит король с внезапной холодной жесткостью. – Хочешь заключить пари об этом? – И с этими словами он выходит вон.