Тихо, как привидение, я крадусь на половину короля. Иду одна. Своим фрейлинам я сказалась уставшей и сообщила, что иду к себе, чтобы лечь в кровать, а сама юркнула в маленькую галерею, которая вела к тайному проходу в комнаты короля, а потом к внутренней приемной, где он встречался с Тайным советом. Совсем как во сне, я крадусь в одиночестве, не увиденная никем. Именно так я поднималась по круговой лестнице в своем кошмаре: темные ступени, тихая башня… В комнатах никого нет, никакой охраны. Я могу подойти к двери, ведущей туда, где идет беседа, и слушать. Я дала себе слово, что, если услышу, как король приказывает арестовать Томаса, я напишу ему, чтобы предупредить, чего бы это мне ни стоило. Я не могу молча стоять и оцепенело ждать, что будет, пока король делает ставки на голову Томаса на пике лондонского моста.
Говорит его брат Эдвард. Я слышу, как он читает вслух отрывок из письма, которое Томас прислал в свою защиту. Голос у Эдварда звонкий, и я слышу практически каждое его слово даже через плотную дверь.
– И вот здесь, смотрите, – говорит он. – Позвольте мне прочитать вам это, Ваше Величество. Томас пишет:
– Да, письма он хорошо пишет, – бормочет Генрих. – Никто не может обвинить его в недостатке обаяния. Скольких кораблей мы недосчитались?
– Это сопутствующие потери, милорд, – отвечает Эдвард. Я слышу, как шуршит бумага, когда он передает письмо королю, чтобы тот мог прочитать его сам. – Никто лучше Вашего Величества не знает, с какими лишениями сталкивается правитель, когда вступает в войну. Вы, кто ходил на Францию под парусами в самую злую непогоду! Томасу повезло, потому что он докладывает королю, который лучше всех в христианском мире знает, с какими сложностями сталкивается бравый военный. Вы сами подвергали себя страшной опасности, Ваше Величество, и знаете, что наступает момент, когда человеку приходится полагаться на судьбу и надеяться лишь на то, что она решит дело в его пользу. В этом-то и заключается основа отваги, той самой отваги, которую вы сами так любите, когда мужчина берет свою жизнь и кладет ее на алтарь службы своему королю.
– Он был безрассуден, – говорит король без всякого выражения.
– В сезон штормов, – раздается голос старого герцога Норфолка, Томаса Говарда, – выходить в море было безумием! Почему он не стал дожидаться весны, как мы всегда делаем? Как это типично для Сеймура – полагать, что он обгонит ветер!
– Побережье необходимо защищать от французов, – вмешивается Джон Дадли. – А французы не ждут хорошей погоды. Он не мог рисковать и оставить флот в порту. Что, если бы на них напали? Он пишет, что французские суда могут обстреливать с большого расстояния и ходят с парусами и без них. На их судах есть оружие, они ходят на веслах и могут воевать в любое время года и в любую погоду. Он должен был уничтожить их до того, как они нападут на нас.
Я слышу, как король надсадно кашляет и сплевывает в миску.
– Я смотрю, все вы довольны его поведением, – ворчливо говорит он. В ответ сразу доносится протестующий голос Генри Говарда. – Все, кроме Говарда и его компании, – мрачно добавляет Генрих. – Как обычно.
– Осознанной попытки уничтожить флот однозначно не было, – подводит кто-то итог.
– Ну, а я им недоволен, – говорит Стефан Гардинер. – Он проявил явное безрассудство. И его однозначно следует наказать.
– Легко вам говорить от теплого камина, – бормочет Эдвард.
Я перестаю дышать. Популярность Томаса при дворе играет ему на руку, как и тот факт, что все прекрасно понимают, что он рискует жизнью на море, в то время как они все сидят на безопасном берегу.
– Ладно, он может оставить свои полномочия, – решает Генрих. – Потрудитесь передать ему, что я им крайне недоволен. Он должен прибыть сюда и доложить обо всем мне лично.
