Какое-то время я любуюсь ее изящными ножками.
– И с кем ты их отмечала? С «Затмением»? Вы надевали колпаки эльфов и прыгали вокруг елки?
– Одна, – грустно выдыхает Ева, скребя пальцем столешницу. – Но эти праздники надеюсь встретить с кем-нибудь.
Я едва не издаю умилительный стон.
Актриса, блин.
– Только не говори, что со мной.
– С твоими собаками, – фыркает она. – Их я больше люблю.
– Не буду спрашивать, как ты забралась в мою квартиру. Но почему ты вернулась, когда я попросил тебя исчезнуть… все-таки спрошу.
– Потому что я исчезаю, когда хочу, ясно? – заявляет она, тыча мне в грудь. – Ты. Не смеешь. Мне. Указывать!
– Ладно. – Я перехватываю ее за запястье. – И когда ты захочешь исчезнуть?
– Ты скотина, – злится она и закидывает в рот несколько приготовленных ею чипсов. – Сначала облапал, потом выгнал.
– Я виноват. Поступил мерзко. Мне нет оправданий. Ударь меня, если хочешь, но тебе нельзя быть в моей квартире. – Я тоже съедаю парочку чипсов. – Ты их не посолила.
– Чем я их посолю, если соли нет? Слезами?
– Ева, пожалуйста. – Я заглядываю в огромные изумрудные глаза и пропускаю между пальцев золотую прядь девушки. Не могу запретить себе касаться Евы. Руки сами тянутся. – Ты подвергаешь себя опасности.
– Ты только из-за этого меня выгнал?
– Да!
Она вытаскивает нож из-за спины и с размаху вонзает в стол.
– Тогда я тебя прощаю, Совенок, – игриво улыбается Ева, затем подскакивает и кидается мне на шею, целует в щеку.
– Ты хотела воткнуть в меня кухонный нож?
Она игнорирует вопрос.
– Выпьем? Я купила виски.
– Хочешь меня споить? В честь чего?
– Нашего примирения! Между прочим, я принесла подарок. Он в твоей комнате ужасов.
Я моргаю.
Осознаю, что девушка говорит про кабинет с десятками зеркал.
– Ты же боишься зеркал. Как ты туда зашла?
– Оно того стоило.
Я смотрю на ее сияющую улыбку. И сдаюсь. Выгнать ее второй раз я не смогу. Это все равно что кричать на маленького котенка с бантиком, – чувствуешь себя дерьмом. Ева умеет играть на своем женском обаянии. Она выглядит как миленькая кукла и ведет себя соответственно. Строит невинность. Хотя сама только что хотела воткнуть мне в горло нож. Мне с ней не справиться. Попрошу Кальвадоса. Может, он ей объяснит, что к чему, хотя она и сама это прекрасно понимает. Ей что-то нужно от меня. И она не отстанет.
Прихватив бутылку виски, я откупориваю ее на ходу, делаю глоток и захожу в кабинет. Спиртное застревает в горле. Я едва не захлебываюсь горьким алкоголем.
У стены стоит картина.
На ней я.
Пятнадцатилетний.
Паренек в джинсах, клетчатой желтой рубашке, кедах и с вечно приклеенной ироничной улыбкой. В те времена мне хотелось всем нравиться, делать вид, что я крутой, хотя на самом деле я был дико робким и нерешительным.
Изображение рикошетит по зеркалам в комнате. Ева поставила картину так, чтобы ее захватило как можно больше зеркал.
– Та самая картина?
– Ага, дарю тебе, – отвечает Ева у двери.
Девушка не заходит в комнату.
– Не хочешь меня видеть и решила избавиться от портрета?
– Хочу нарисовать тебя тридцатилетним, – пожимает она плечами. – Сейчас ты куда интереснее.
Я подаю ей руку.
– Если ты боишься зеркал, зачем поставила здесь портрет?
– Чтобы в них отражался ты. – Она неуверенно берет меня за руку, – тебя я не так боюсь.
Я притягиваю Еву к себе и подвожу к самому большому зеркалу на стене. Она опускает глаза.
– Смотри, – я приподнимаю ее голову за подбородок, – мы все как зеркало. Нас можно разбить и склеить обратно, но трещины останутся. Ты видишь их, когда смотришь на себя. Ты боишься не увидеть своего отражения. Я тоже. Я ношу слишком много масок. И боюсь, что однажды взгляну в зеркало и не увижу там себя. Но ты… та, кого ты видишь… девушка, которую называешь Ренатой… она ведь часть тебя, она хранит твою боль и воспоминания, понимаешь?
– Думаешь, если я ее приму, то все вспомню?
– Возможно. Не надо бояться зеркал. Мы боимся или любим не их, а самих себя.
– Ты сидишь здесь, когда тебе плохо, да? – опечаленно спрашивает она, вновь пряча глаза. – Чтобы никто не успокаивал. Когда человек страдает, только зеркало не улыбнется столько времени, сколько потребуется.
– Я прихожу сюда, чтобы избавиться от иллюзий. Напоминаю себе, что я есть. Я живу. Я существую… Ева, – я беру ее за руки, – я не тот, кто тебе нужен.
– Тогда почему я приехала?
Ее голос звучит едва слышно. На лице отчаяние.
– У тебя ложные представления обо мне, – уверяю я, сжимая ее ладони. – Ты пожалеешь о том, что со мной связалась, понимаешь?
– Да сколько можно? Замолчи уже! – Она вырывается из моих рук, едва не заплакав, убегает из кабинета. – Замолчи!
Отражения Евы бегут по стенам и потолку, возвращаясь к хозяйке, и я слышу голос, едва ли принадлежащий кому-то из живых, он смеется и повторяет: «Дух прошлого ожил и сердце сдавил, пора открыть тайну, что вечно хранил. Никто не простит, ведь судьба твоя – тлен, признайся, покайся, окончи свой плен».
Моя молодая версия смотрит на меня с портрета, широко улыбаясь, в то время как в ее более старой версии бушует ураган отчаяния, вырывая с корнем остатки самообладания.
Я нахожу Еву в спальне.
