Она залезла под одеяло и укрылась с головой.
Сажусь на край кровати.
В комнате тишина.
Ева тихо поет под нос. Уже не первый раз. Иногда я садился под дверью, за которой ее удерживал, и слушал, надеясь узнать что-то важное. Я даже успел запомнить припев ее песни:
«Мы все… мы все… когда-нибудь проснемся… поднимется незримый занавес, и мир перевернется… я буду… я буду… я буду ждать тот день… мне больше не придется прятаться в тень… и если меня спросят, откуда я пришла… я улыбнусь и пропою: я здесь всегда была…»
– Извини, – вздыхаю я и глажу ее по ноге сквозь одеяло. – Хочешь пиццу?
– Хочу, – бормочет она, не вылезая из укрытия.
Я приношу из коридора коробку с сырной пиццей и приподнимаю одеяло. Детское поведение Евы, ее эльфы и снеговики на одежде, бубенчики на носках, игривая улыбка – все это меня забавляет, но еще я очень хорошо запомнил одну африканскую пословицу: ребенок, не получивший тепла от деревни, сожжет ее дотла, чтобы ощутить его.
Ева не успокоится.
А я не смогу отдать ее властям. У меня и язык не поворачивается выгнать девушку, ведь я хочу, чтобы она осталась. Прямо так. Под моим одеялом. В моих объятьях…
Проклятие!
Я чересчур привязался к ней. И боюсь, что она исчезнет. Если подумать, то я ждал встречи, знал, что она произойдет. Не явись Ева ко мне, я бы сам ее нашел.
Вот уже пятнадцать лет я думаю о ней каждый день и столько раз гадал, как это будет, если мы снова встретимся, как я буду каяться у ее ног. Но она меня забыла. И все полетело к чертовой матери.
Забавно.
Эми хочет, чтобы Леонид ее вспомнил, а я до смерти боюсь, что Ева вспомнит меня, ведь тогда она сама не захочет меня видеть. Достаточно сказать несколько фраз. И Ева сама уйдет. Навсегда. Но я не говорю их.
Какая ирония.
– А ты почему не ешь? – спрашивает Ева, пережевывая пиццу.
– Не голоден, – улыбаюсь я и скармливаю кусок своей овчарке.
Собака чавкает, а потом запрыгивает на кровать, облизывает Еву.
– Ты ему нравишься.
– Что у него с ногой?
– Том был ранен на службе и стал бояться людей. Я забрал его к себе.
Ева тоскливо улыбается.
– Ты хороший парень, – вздыхает она. – С тобой мне спокойно. Когда я ушла, то ощутила до того мерзкое опустошение, что обязана была увидеть тебя снова, почувствовать эмоциональную безопасность, которую ты даришь. Знаю, это странно звучит, но… впервые в жизни я не боюсь показать кому-то свою слабость. С тобой мне легко. Просто… знай это, я хочу, чтобы ты знал. Прости, что пришла. Я… уже ухожу.
Ева выползает из-под одеяла, и я преграждаю ей путь, закутывая ее в одеяльный кокон.
– Змейка. – Я ложусь и прижимаю девушку к себе, чтобы на эмоциях не убежала. – Я не тот, кто может быть доктором. Я сам болен.
Она прикусывает нижнюю губу и тихо произносит:
– Недавно ты сказал, что есть картины, смысл и красоту которых видят лишь особенные люди… Иногда… нужно встретить кого-то с такой же больной душой, чтобы все понять. Мне кажется, ты единственный, кто видит меня настоящую.
Я не отвечаю. Утыкаюсь носом в ее лоб и закрываю глаза, вдыхая медовый аромат пахлавы и лилий. Ева тоже молчит. Но нащупывает мою ладонь и затягивает ее под одеяло, сплетает свои аккуратные пальцы с моими шершавыми.
Мы лежим так очень долго.
Думаю, мне просто нравится быть рядом с Евой. Без слов. Когда она прижимается ко мне, когда ее теплое дыхание касается шеи, когда она смотрит на меня изумрудными глазами, веселыми и нежными, но полными отчаяния, ведь это лишь маска…
Ей. Всегда. Больно.
Но она хочет жить. Хочет радоваться… хоть чему-нибудь. Вот что больше всего мне в ней нравится. Ее жажда любить этот мир, несмотря на боль, которую он ей причинил.
– Виктор, – тихо зовет она.
– Мм?
– Ты теплый.
– Мм.
– Нет, правда, мне жарко, – смеется она.
Я поднимаю руку, чтобы Ева могла откинуть одеяла, а потом притягиваю девушку к себе. Опять закрываю глаза, целую ее в лоб.
Через какое-то время она спрашивает:
– Виктор…
– Мм?
– А ты бы… ты бы смог кого-то изнасиловать?
Я открываю глаза.
– В смысле?
– Ну… – Она пытается подобрать слова. – Не обязательно сам. Может, под алкоголем, или в приступе гнева, или…
– Так, – прерываю ее и закрываю глаза, – нет. Не смог бы.
– Но ты мужчина.
Ух ты. Я опять открываю глаза, хотя надеялся заснуть.
– Ты всех мужчин считаешь насильниками?
– Я хочу услышать, что ты скажешь.
