– Эми, это улика. – Виктор отбирает телефон. – На нем отпечатки.
– Ты не понял. Кто-то сломал его. Что, если убийца общался с жертвой по телефону?
– Возможно. Но тогда мы бы смогли отследить звонки. Мы проверяли телефоны прошлых жертв, но там ничего не было. Зато на некоторых были сброшены настройки до заводских, то есть удалено абсолютно все, либо телефоны не функционировали.
– Им не звонили. Им писали сообщения. В приложении.
– Намекаешь на «Пеликан»?
– А ты считаешь, что это просто совпадение?
– Один из наших, который занимается делом этой странной программы, получил приглашение в приложение. Я узнавал. Приложение из даркнета. Поэтому так просто в него не попасть, но когда наш туда пробрался, кураторы лишь общались с ним как психологи, помогали с проблемами в семье, которые он выдумал. Не знаю. Подозрительно, однако пока что на них ничего нет. Парень на связи с ними полгода. И ничего. У меня есть одно предположение, – Виктор упирается взглядом в труп, – но это какое-то безумие.
Я заставляю себя еще раз подойти к трупу мужчины, потому что вдруг замечаю на его ладони… ожог.
В форме полумесяца.
Такой же, как у Августины и у одного из членов «Затмения».
Черт…
Значит, не факт, что Августина была на том собрании и что она вообще состоит в «Затмении», раз этот символ есть не только у нее.
– Ты уже видел подобные ожоги на руках?
– Нет, а ты?
Я киваю.
– У двоих человек. И один из них состоит в «Затмении». Тогда ты прав. Может, кто-то из «Затмения» убивает теперь еще и тех, кто что-то знает или стал им не нужен. Как я или Лео.
– Я осмотрел тело прошлой жертвы. У нее не было похожих ожогов. Не сходится. У Евы тоже нет. А у Лео?
– Нет, – задумываюсь, разглядывая нож. – Я бы заметила.
– Да, я бы тоже, – протягивает Виктор. – У Евы.
Он смущается под моим осуждающим взглядом.
– А что насчет безумного предположения? Ты не договорил.
– Ну… убийцу никто не видел. На камерах он даже частично не засветился. Это буквально невозможно. Да и какое-то странное ранение.
Виктор ложится рядом с трупом, отчего я кривлюсь. Мало того, что труп выглядит отвратительно, так он еще и источает запах на всю комнату. Я все время зажимаю нос. Виктору же плевать. Мне кажется, он бы спокойно сел в углу с куском пиццы и перекусил.
– Угол удара, – продолжает Виктор. – Если тебя ударят ножом, это будет выглядеть немного иначе. Плюс… его руки. Я еще в прошлый раз подумал, что как-то странно выглядит кровь на его пальцах. Будто…
– Он сам рисовал символы на зеркалах?
– Именно. Либо убийца его заставил. В прошлый раз я склонялся ко второму варианту, потому что… ну, выколоть самому себе глаза – это чересчур жестко, да? Еще и нарисовать символы, когда у тебя нож в глазу.
В ужасе я открываю рот, пораженная его мыслью, а потом тихо выговариваю:
– Боже… это не убийства… это суицид.
– Но как такое возможно? – ужасаюсь я. – Что заставляет человека изуродовать себе лицо и изрисовать кровью комнату?
Я опускаюсь рядом с трупом и заставляю себя пристально рассмотреть две черно-кровавые бездны, где (судя по фотографиям на стене) раньше были два серых глаза.
– Не знаю. – Виктор перехватывает пальцы моей левой руки, когда я касаюсь ладони мертвого мужчины, чтобы рассмотреть ожог в форме полумесяца. – Не трогай трупы. И не стой к ним близко. Тебе уже достаточно. Трупный запах так же небезопасен, как и трупный яд. Тебя этому не учили в университете?
– Ты сам едва не в обнимку с ним лежишь!
– У меня иммунитет, – корчит гримасу Виктор, доставая респиратор из кармана пальто, отдает его мне и добавляет: – Надень. Если надышишься, то получишь целый букет прекрасных симптомов: рвота, тошнота, головокружение.
– Да поняла я. На нем еще толком трупных пятен нет, но запах…
Виктор чешет нос.
– Есть, под одеждой. Да и первые запахи возникают из-за вытекающих из тела жидкостей: моча, остатки непереваренной пищи, кровь…
– Виктор.
– Интересная штука. Когда человек умирает, организм начинает себя переваривать изнутри и…
– Виктор! Давай о деле, а?
Я надеваю его дурацкий респиратор, хотя сам Шестирко продолжает сидеть рядом с трупом.
– Ах да, – отвлекается он, – в общем, вряд ли жертвам самим приходит в голову выколоть себе глаза. Кто-то внушает им это сделать. Я уверен. Все убийства однотипны.
– Гипноз?
– Не думаю.
– Это что надо сказать человеку, чтобы он нож себе в лицо воткнул?
– Ты недооцениваешь силу человеческих комплексов, солнце, – пожимает плечами Виктор. – А может, это какая-то акция протеста, не знаю, массовая истерия.
За окном становится совсем темно, свет фонаря дрожит, и в его движениях всплывают и исчезают могильные плиты. На секунду мне кажется, что собственное отражение в зеркале искажается. На меня смотрит некая злобная версия. Она скалится кровавой улыбкой, плавая между алых цифр.
Я встряхиваюсь и спрашиваю:
– Возможно, это что-то в духе секты «Храм народов»? Они все совершили массовое самоубийство, а их было около тысячи человек.
