Получилось как. Сидели мы у этой бабы, Ирины Ивановны, которая нас на ночлег пустила. Изба у нее, кстати, была чистая и опрятная. Сразу чувствовалось отсутствие в доме мужчины. Не стояли в сенях сапоги сорок пятого размера, заляпанные глиной, не валялась душегрейка, пропитанная мазутом, не торчала изрядно початая бутылка на подоконнике, а висевшие на стене полочки были изготовлены с такой любовью, что становилось ясно: мастерили их не по принуждению жены – лишь бы отстала, а исключительно в порядке ухаживания за одинокой женщиной, у которой личная жизнь хотя и не сложилась, но сердцем она не очерствела и могла бы составить еще счастье хорошему человеку, о чем говорили картинки, вышитые разноцветными нитками и бисером, и добротная кровать, застланная в несколько слоев, с кружевными подзорами и наволочками, над которой разместились фотографии Бельмондо, Вячеслава Тихонова и самой Ирины в детстве в обнимку с собакой.
А стол она накрыла – будь здоров! Мы сидели, трескали так, что за ушами трещало. А она гостеприимная такая, хлебосольная женщина, только успевала запасы свои доставать. Ну еще бы, столько мужиков собралось! Самогончик у нее хороший был. Мы как по одной пропустили, так вроде в себя пришли после всех своих злоключений. Сидели, пили, анекдоты травили. Я еще хотел рассказать, как меня в армии машина сшибла, но Аркаша не дал.
– Ну тебя на хрен, Михалыч, – говорит. – Ты сейчас как начнешь short story защипывать, так конца и края ей не увидим: самогон скорее прокиснет. Давайте-ка лучше еще по одной.
С этими словами Аркаша потянулся за бутылью, но тут дверь отворилась – хозяйка вошла. Она за маринованными огурчиками отлучалась.
– Ну, даете, мужики! – всплеснула она руками.
– А че такое? – обернулся в ее сторону осоловевший Борька.
– Да стол-то пустой совсем! – воскликнула она и добавила: – Вот что, ребята, из вас свинью кто-нибудь может зарезать? А я бы ушей накоптила.
– Копченые уши – завсегда уважаю, – с этими словами в избу вошел Василич, тот самый загорелый мужик, с которым мы на станции познакомились.
– Щас зарежем, – откликнулся Хобыч и поднял стакан. – Аркаша, налей вновь прибывшему.
– Не-е, – откликнулся Василич. – Я, ребята, не пью.
– Как это так? – удивились мы.
– Это точно, – поддержала Василича хозяйка, – уже полгода как не пьет, завязал.
– Не пью, – гордо повторил Василич. – И никому не советую. Гадость это. Вот сосед у меня, Витька Рыжий, тот как напьется…
– Да ну тебя, – оборвала его женщина, – будешь на мозги капать! Ты-то сам, когда в запое, думаешь, лучше выглядишь?!
– Я – все, больше к этой гадости не притронусь, ни в жисть! – степенно проговорил Василич.
– Ладно тебе, Копченые Уши, – перебил его Хобыч, – мы пить собираемся, а ты гадостью обзываешь…
– Мой самогон! – поддакнула хозяйка. – Вот прибежишь ко мне, Василич, когда в запое будешь, я те припомню твои слова.
– Я не-е, – отозвался тот.
– Ладно, вздрогнули, – положил Хобыч конец дискуссии.
Выпили, отдышались и Ирина – мы звали ее просто по имени – спросила, глядя оценивающе на Хобыча:
– Ты, правда, свинью зарежешь?
– Сомневаешься? – повел бровью Толик.
– А ты хоть раз-то ее резал? – вмешался в разговор я.
– Да, Хобыч, – отозвался лежавший на диване Шурик, – это ж не просто – ей нужно в самое сердце одним ударом попасть.
– Спокойно, Маша, я Дубровский, – безаппеляционно заявил Хоботов и в подтверждение своей удали громко хрумкнул огурцом.
– Че ее резать-то, раз-два и готово! Давайте я зарежу! – хорохорился Борька, и по нему было видно, что, после того как еще раз к стакану приложится, он не то, что свинью не зарежет, а и ушей ее не увидит.
Ну и ладно. Одним едоком меньше.
– Ты, мил-человек, если не умеешь – не берись, свинью зарезать – это те не с девкой поиграть. А у тя тем паче и с девкой-то не вышло. Вона с Люськой-то как получилось! – назидательным тоном проговорил Василич.
– Да ты не переживай, старина! Если за дело взялся Хобыч, без ушей не останешься, – с этими словами Аркаша снисходительно похлопал Василича по колену.
– Свинья. Без ушей останется свинья, – резонно заметил Хобыч и поднялся из-за стола. – Пойдем, Ир, зарежем твою свинью по-быстрому и дело с концом.
– А мы на крылечке покурим покамест, – сказал я и тоже встал из-за стола.
Следом за мной, кряхтя и постанывая, двинулся Шурик. А на его место тут же завалился Борька.
– Пойдем, Василич, перекур, – позвал я.
И мы двинулись всей гурьбой на улицу. Я выходил из избы последним, а Борька в это время уже храпел.
Ира повела Хобыча в хлев. А мы уселись – я и Василич прямо на ступеньках, а Шурик с Аркашей возле, на скамье. Я достал пачку «мальборо» и предложил угоститься новому знакомому.
– Не курю, – с чувством собственного достоинства произнес Василич, – и вам не советую…
– Ну, ясное дело, гадость это, – перебил его Аркаша, протянул руку и взял две сигареты – для себя и Шурика.
Я поднес им зажженную спичку, затем закурил сам. Несколько затяжек мы сделали молча, а потом Аркаша сказал:
– Ну че, с утречка завтра к Серому.
– Это кто? – спросил Василич.
– Друг наш, служит здесь неподалеку. Офицер, – пояснил Шурик.