| To the chaplain, who lived by himself in a spacious tent whose pointy top sealed him in gloomy solitude each night like the cap of a tomb, it seemed incredible that Yossarian really preferred living alone and wanted no roommates. | Капеллану, который жил в мрачном одиночестве в просторной палатке с остроконечной крышей, казавшейся ему по ночам крышей гробницы, было непонятно, как это Йоссариан предпочитал жить один, без соседей по палатке. |
| As a lead bombardier again, Yossarian had McWatt for a pilot, and that was one consolation, although he was still so utterly undefended. | Снова назначенный ведущим бомбардиром, Йоссариан летал с Макуоттом. В этом было единственное утешение, хотя все равно Йоссариан чувствовал себя абсолютно беззащитным. |
| There was no way to fight back. | Ведь в случае чего он не мог бы ни отбиться, ни отстреляться. |
| He could not even see McWatt and the co-pilot from his post in the nose. | Со своего кресла в носовой части он даже не видел Макуотта и второго пилота. |
| All he could ever see was Aarfy, with whose fustian, moon-faced ineptitude he had finally lost all patience, and there were minutes of agonizing fury and frustration in the sky when he hungered to be demoted again to a wing plane with a loaded machine gun in the compartment instead of the precision bombsight that he really had no need for, a powerful, heavy fifty-caliber machine gun he could seize vengefully in both hands and turn loose savagely against all the demons tyrannizing him: at the smoky black puffs of the flak itself; at the German antiaircraft gunners below whom he could not even see and could not possibly harm with his machine gun even if he ever did take the time to open fire, at Havermeyer and Appleby in the lead plane for their fearless straight and level bomb run on the second mission to Bologna where the flak from two hundred and twenty-four cannons had knocked out one of Orr's engines for the very last time and sent him down ditching into the sea between Genoa and La Spezia just before the brief thunderstorm broke. | Единственное, что он мог видеть, - это лунообразную физиономию Аарфи. Из-за этого напыщенного идиота Йоссариану в конце концов изменила выдержка и были минуты в полете, когда его охватывали судорожная ярость и отчаяние и он жаждал, чтобы его понизили в должности и перевели на ведомый самолет. Там бы он сидел перед заряженным пулеметом, а не перед этим совершенно ему не нужным прицелом точного бомбометания. Будь у него мощный, тяжелый пулемет, он в порыве злобной мстительности схватил бы его двумя руками и разрядил во всех тиранивших его демонов: в темные, дымчатые клубки зенитных разрывов; в невидимых с воздуха немецких зенитчиков, которым он не причинил бы ни малейшего вреда своим пулеметом, даже если бы ему хватило времени открыть огонь; в Хэвермейера и Эпплби, что сидели в ведущем самолете, за их бесстрашный лобовой заход на цель с горизонтального полета во время второго рейда на Болонью, когда Орру в последний раз разнесли один из двигателей и его машина зарылась в море где-то между Генуей и Специей незадолго до того, как разыгрался короткий шторм. |
| Actually, there was not much he could do with that powerful machine gun except load it and test-fire a few rounds. | На самом же деле он и тяжелым пулеметом мало что мог бы сделать - разве зарядить его и дать несколько пробных очередей. |
| It was no more use to him than the bombsight. | Проку от пулемета было не больше, чем от бомбового прицела. |
