Чонгук в другой машине, и это лучшее, что произошло за сегодняшний день. Вынести его присутствие рядом, его взгляд, его голос — непосильно. Юнги выдохся. Если уж вся его жизнь — это и есть боль, то она ему и не нужна. Пусть Чонгук ее заберет, жаль, что тогда в первый раз не забрал. Сколько ведь можно было избежать, не пришлось бы получать эти новые ожоги, раны, пенящиеся нарывы по всему телу, постоянную дрожь в пальцах, надломленный голос, а главное, жизнь в ожидании худшего, когда каждое утро – это не начало нового дня, а очередная пытка длиной в двенадцать часов. Может, и вправду так лучше, может, пора уже остановиться, пора свернуться в клубок на глубине двух метров и дать накрыть себя толстым слоем земли.
Машины останавливаются где-то за городом. Юнги прикрывает веки и вдыхает из открытого окна ночной воздух — он здесь другой: свежий, пахнет травой и чем-то еще. Возможно, смертью, но она уже давно не враг и не друг. Она есть, и она рядом. Мин благодарит альфу, открывшему ему дверь, и идет за скрывшимся в чем-то наподобие ангара Чонгуком. Идёт за своим палачом к ожидающей его гильотине. Будто сквозь дебри пробирается — каждый шаг — это борьба, каждое движение — непосильный труд. Как он держится-то, как выживает раз за разом?.. Наверное, над ним подшутили высшие силы — заставили проходить раз за разом все круги Ада, осыпаться и вновь собираться, чтобы вот так шагать в сторону очередного испытания, или может, уже и погибели.
Они проходят весь ангар и снова оказываются на воздухе — впереди простирается огромный двор, по краям которого псарня. В небольших ограждениях, перетянутых железными сетками, сидят на привязи собаки, по пять-шесть в каждом. Запах псины не дает нормально дышать, и Юнги, которого и так постоянно тошнит, приходится зажать нос. Чонгук останавливается, перекидывается парой слов с работниками и закуривает.
— Расскажи мне правду.
— Я рассказывал, ты мне не веришь, — треснуто отвечает Мин и останавливается напротив.
— Я хочу правду. Чего тебе не хватало, что ты начал блядствовать? И что за информацию ты передал Техену, учитывая, что я на пороге войны с ним, и, учитывая, что сейчас ты в курсе многих дел.
— Ты думаешь, я бы тебя предал, — горько усмехается Мин. — Зачем мне делать это?
— Ты мне скажи.
— Мне нечего, кроме того, что я тебе не изменял, и я тебя не предавал.
— Хорошо, может, мои собаки твой язык развяжут, — Чонгук подзывает работника и приказывает открыть дверь в одно из ограждений. Юнги отшатывается назад, чуть не падает, хватается о поручень справа и смотрит на альфу с застывшим ужасом в глазах.
Работник отпирает дверь и входит в псарню, где, прикованные цепями на расстоянии друг от друга, сидят несколько черных огромных псов с устрашающими мордами. Юнги не знает породу, но это точно гибриды — глаза у них красные, а с морды капает вязкая слюна. Мин надеется, что разводы на полу — это моча или вода, но темный цвет въевшейся в бетон жидкости говорит о другом.
— Их как раз пока не кормили, — Чонгук подходит к вжавшемуся в железную дверцу следующей псарни омеге. — Ты, конечно, худой совсем, но косточки они поглодают, — зловеще улыбается Чон и проводит костяшками по бледному лицу. — Хотя, можешь быть умничкой и рассказать мне всё. Обещаю, просто пущу тебе пулю в лоб. Умрешь моментально. Если тебя к ним закинуть — ты очень долго будешь умирать. Поверь мне я знаю, им не впервые человечину пробовать.
— Чонгук, — Юнги хватается за запястье альфы, чуть ли не висит на нём. — Поверь мне, умоляю поверь. Не делай этого.
