– Умножай терпение своё, и обида тебя не коснётся, а гнев есть кратковременное безумие, – бросил другу Леонардо. Он торопливо зарисовывал в блокнот облагороженные нежной скорбью тонкие черты лица уличного босяка. Добро и зло порой не различимы, и одно с лёгкостью выдаёт себя за другое. Он знал теперь, с кого напишет незавершённые на фреске лики.
Закатные лучи проникли сквозь высокие окна монастырской трапезной и высветили на стене фигуры апостолов, застывшие в недоумении, не уразумев слова, сказанного Учителем. Леонардо подошёл к фреске ближе и подмигнул той, что склонила печально голову – флорентийской блуднице Элеоноре-Магдалене. Имя сие он с великим тщанием сокрыл от святых отцов, вычеркнув из записей своих. Он не забыл, что судебная тяжба с монахами Церкви Непорочного Зачатия всё ещё продолжалась, а за свою «Мадонну в скалах» он так и не получил ни единого сольди.
Спустя два года Леонардо в сопровождении верного Томмазо, красавца Салаи и примкнувшего к ним Луки Пачоли выехали чуть свет из Милана, чтобы к ночи добраться до Мантуи. Собирались наспех. Отряды гасконских арбалетчиков ещё ночью без боя вошли в Кастелло, покинутый герцогом Моро в страхе быть пленённым французами. Припустив лошадей крупной рысью по единственной дороге, петляющей по равнине меж неисчислимых озёр от разливов полноводной Минчо, путники в лучах закатного солнца увидели вдали высокие крепостные стены Кастелло Сан-Джордже, купола базилики святого Андреа и Церкви Альберти, крыши палаццо. Леонардо полагался на радушный приём Мантуанской маркизы, каковая прежде восхищалась его талантом и была с ним весьма ласкова, навещая в Кастелло Сфорцеско свою младшую сестру Беатриче.
В быстро опустившейся на землю октябрьской тьме с великой поспешностью – без единого привала – достигли они крепостных стен, обнесённых снаружи терновой изгородью. Когда в замке собирались уже опустить решётку городских ворот, вошли внутрь. Напротив Дуомо, у палаццо Дукале, изукрашенного богатой лепниной, спешились и велели слуге доложить об их прибытии. Неожиданный приезд незваных гостей привёл Изабеллу Гонзага в великое замешательство, но она принудила себя натужно улыбнуться и встретила их приятными словами. Пригласила всех за обильный стол, включая Томмазо, коего Леонардо представлял всюду другом, а Салаи – сыном. Выставили кушанья отменные и вина хорошие, но маркиза не была особливо с ними ласкова, опасаясь своего щекотливого положения. Вооружённые мантуанские отряды тоже были под оружием и, возглавляемые маркизом Гонзага, перешли недавно на сторону Венеции, оказавшись таким образом среди противников герцога. Ещё недавно известный богатством и хитростью Моро оставил герцогство Миланское без боя и поспешно бежал в Альпы вместе с зятем, кондотьером Сансеверино. За ужином маркиза сообщила, что флорентийский посол Пьетро да Наваллар, находившийся в Милане, обещался быть уже завтра к обеду в Мантуе.
– Вот завтра и услышим наверняка, какие новости случились сегодня в Милане, – безрадостно отозвался Леонардо.
Накопленные им шестьсот золотых дукатов он успел переслать с банкиром во Флоренцию, в монастырь Санта-Мария-Нуова, дабы сохранить их под процентами. «Герцог Моро потерял всё, и ни одно дело не было им закончено», – думал Леонардо, вспоминая об оставленных в Милане фреске с паутинкой трещин и конной статуе Сфорца, так и не отлитой в бронзе из-за скупости сказанного. Но было и нечто другое, покинутое им в Ваприо, что стоит на реке Адда, близ Милана, и это наполняло его сердце тревогой и радостью. Накануне отъезда гонец из Кремоны доставил письмо от графини Бергамини. Леонардо склонил голову к груди, дабы вновь ощутить тонкий запах лаванды, исходящий от свёрнутого пополам листка бумаги, спрятанного под плащом в потайном кармане.
«Мой Леонардо, – писала Чечилия, – если в письме моём что-то окажется неприятным, прошу простить меня. Я всего лишь смиренная женщина. Всякое существо стремится сохранить свой род, а я не могла допустить, чтобы одним бастардом Моро стало больше. Моя любовь к вам позволила мне поступить таким образом. Так тяжело с этим жить, но только лишив дитя родительской ласки и сокрыв имя отца его, могла сохранить я плод любви нашей и не причинить вреда тебе, мой Леонардо. Вспыльчивый и мстительный нрав герцога хорошо вам известен. Сообщаю сие известие лишь по прошествии семи лет, поскольку только теперь не приходится нам опасаться мести герцога. А Джироламо Мельци – благородный и милосердный, добропорядочный человек, единственный, кому известна сия тайна…»
«Возлюбленная моя богиня…» – с нежностью думал Леонардо, вспоминая шелковистые локоны и милое лицо маленького Франческо, в коем сразу признал дорогие сердцу черты. За неделю до вынужденного бегства из Милана он успел побывать в Ваприо, где провёл два дня с сыном, пользуясь радушным приёмом и величайшей приязнью хозяина имения – вдовствующего отставного капитана Джироламо Мельци.
