Другим проектом он хотел изменить плавное течение Арно ступенчатыми водопадами и отвести каналы для подачи воды в дома горожан. Холм Сан-Сальваторе, у подножья коего много лет брали глину, оседал вместе со строениями, и Леонардо кинулся спасать его, выясняя причины оползня. Сер Пьеро да Винчи не раз повторял ему: «Гораздо больше пользы можно извлечь из занятий живописью. Сделай так, как говорят тебе многие. Возьми заказы и докажи всем, кто есть наипервейший во Флоренции живописец и ваятель». Но Леонардо растягивал своё время, неустанно насыщая его делами. Он научился замедлять его, осознав – чем более событий, тем медленнее течёт оное. Тем длиннее оказывается жизнь, а однообразие, напротив, укорачивает её. Увлечённый математическими расчётами над инженерными задумками, он совсем забросил кисть, а обещанный монахам алтарный образ выполнил лишь на картоне.
Возвращаясь из Синьории в глубоком раздумье, Леонардо по виа деи Серви вышел на площадь Сантиссимо Аннунцинаты и остановился подле мраморной глыбы из Фантискритских каменоломен Каррары, доставленной вчера к его мастерской. Сияющий на солнце камень был великолепен. Его не смог испортить даже ремесленник Симоне из Фьезоле, отколовший по глупости или неумению и без того узкого, как столб, два куска в ширину. Леонардо увидел сию глыбу и тотчас возымел на неё виды. Месяц назад гонфалоньер Пьеро Содерини при многих свидетелях передал сей камень ему – для ваяния фигуры Давида, но к работе Леонардо ещё не приступал, будучи занят иными делами во благо Флоренции. Он обошёл вокруг «бьянка Каррара», длиной в девять локтей, доставленной из земель Луниджаны в предгорьях Апуанских Альп, и, любуясь сахаристыми сколами, провёл пальцем по зернистой, но плотной поверхности, представляя, как под его резцом рождается библейский Давид, коего не смогут разрушить ни вода, ни ветер, ни стрелы, выпущенные из арбалетов. Ни само Время, вездесущий Хронос. В этот прекрасный молочно-белый камень он вложит свою душу и всё, чему научился за промелькнувшие его сорок девять вёсен. Давид останется в веках, как Пантеон или колонна Трояна в Риме. Он уже видел его, стоящим на площади подле Палаццо Веккьо или в лоджии Ланца…
Из распахнутой двери капеллы Святого Луки Базилики святой Аннунцинаты вывалила многоголосая компания живописцев и ваятелей. Завидев на площади Леонардо, направилась к нему. Здесь были и Филип-пино Липпи, и старые друзья – Сандро Боттичелли и Перуджино, и Джулиано Сангалло, и Лоренцо ди Креди, и Якопо Поллайоло, и Франческо Граначчи3 – все из Гильдии Святого Луки. Шумно обсуждая картон Леонардо «Святая Анна…», выставленный на просмотр в монастырской зале, они с должным почтением высказали Маэстро восхищение необычной композицией фигур. И когда все приятные слова были сказаны, угрюмый юноша с лохматой головой и небрежно одетый, коего Леонардо видел впервые, заговорил, привлекая внимание всех:
– Прекрасный картон – ещё не алтарный образ. Разве не тебе пришлось переделывать его работу в монастыре Сан-Донато восемнадцать лет назад? – обратился он к Филиппино Липпи, призывая оного в союзники. – А что другое явил он миру за год кроме сего картона? – обернулся он к подошедшему на шум настоятелю монастыря святой Аннунцинаты.
В спрятанных за выступающими надбровными дугами небольших карих глазах юнца было так много злобы, что Леонардо растерялся, не зная как реагировать на неожиданный выпад.
– Противник, вскрывающий твои ошибки, порой полезнее друга, желающего их утаить, – наконец улыбнулся он, желая представить всё шуткой.
– Ему нельзя верить. Он всегда лжёт. Вокруг него только разговоры и восторг, но их нельзя потрогать руками, как мою «Пьету4». Отдайте рисовальщику сей мрамор, и он так и останется мраморной глыбой.
Но лучше отдайте его мне, и я украшу площадь Флоренции скульптурой, подобно той, что украсила собор святого Петра. Какие доказательства вам ещё нужны? Посмотрите на мраморные надгробья для Лоренцо Медичи и его брата. А что есть у этого стареющего бахвала? Россказни про коня?
Теперь Леонардо понял, кто перед ним. Юноша сей с глубокими заломами, пролегшими от разбитого в детстве носа к тонким, дрожащим в ярости губам, – знаменитый Микеланджело Буонарроти5, коим восторгался мир. Маэстро и сам давно хотел выразить своё восхищение его «Пьетой» при встрече.
– Ты и впрямь глиняных дел мастер, не сумевший воплотить замысел в бронзе, – продолжал насмехаться молодой наглец.
