В запальчивости он приблизился к Леонардо, отчего крупная голова его с квадратным лбом и вдавленным носом – из-за низкого роста – была откинута назад, как у задиристого воробья. «Как же должен страдать, глядясь в зеркало, художник, создавающий красоту», – подумал Леонардо и вспомнил вечную неприязнь Лоренцо Медичи. Он в очередной раз подивился, насколько зависима жизнь от ничтожных обстоятельств и сколь нелепы порой причины, подпитывающие всходы ненависти. Необдуманное слово, вылетевшее из уст, стрелой ранит другого, возвращаясь пропитанное ядом. Он понимал, что оскорбляет Микеланджело и своим ростом, и изысканной одеждой – всем обликом, а гениальный ваятель мог бы стать его другом, но он всю жизнь будет опровергать глупость, брошенную когда-то Леонардо.
– Критикуй не мастера, а работу его. Оскорбляя другого, ты больше говоришь о самом себе, – сдержанно ответил он, собираясь уйти.
– Не ты ли всюду говоришь, что скульптура – занятие для мастеровых, а работа по созданию ее – грязна и изнурительна? И сравниваешь ваятеля с каменщиком и булочником, усыпанными крошкой и пылью. Так зачем тебе этот мрамор?
Охочие до чужой жизни и жадные до сплетен горожане столпились вокруг, но скандалист не останавливался:
– Ты перепутал математику с искусством, и если тебе доверят перенести Баптистерий, то Флоренция лишится своего Сан-Джованни6…
– Но расчёты Леонардо верны, – вмешался Лука Пачоли, – и проект с перенаправлением вод Арно тоже просчитан: если всё воплотить, то у горожан будет вода прямо в домах…
– Она будет у них в домах только в весенний паводок, – рассмеялся Микеланджело, а за ним и другие.
– Так как я неучёный человек, то некоторые считают вправе порицать меня, не желая признавать моих трудов, но нас рассудит время. Истина – вот единственная дочь времени, – бросил Леонардо обидчику и, развернувшись в гневе, покинул площадь.
Монах, коего встретил он однажды, не покидал его мыслей. Леонардо часто возвращался к их разговору в горном трактире. Две родственные души летели к одной цели, но разными путями. Один уверял: без Бога человеческое величие падёт в пропасть, без добродетели людей ждёт погибель. Другой считал: без науки и искусства развитие немыслимо, и только природа достойна изучения, а общество, погрязшее в пороках, вторично.
Лишь в одном их судьбы повторились – капризная красавица монна Флоренция пренебрегла обоими. Не захотела принять даров от влюблённых в неё чужестранцев, принесших Цветущей славу.
«Настали времена испытаний. На мою долю останется самая чёрная неблагодарность, и люди малодушные сделают то же, что братья сделали с Иосифом, продав его купцам египетским», – говорил монах.
Леонардо смотрел на своего Иеронима с лицом Савонаролы и думал: люди всегда кому-то верят и не могут иначе. Они ненадолго поверили монаху из Ферары, а потом, как ветреная девица, – другому, но сын Божий Савонарола верил в них всегда.
В пламя оплывшей свечи попал мотылёк, оно жадно затрепетало, вытянулось языком, пожирая его крылья. Вот так же алчно пожирал плоть монаха костёр на площади Синьории.
Леонардо обмакнул гусиное перо и оставил в блокноте единственную фразу: «Флорентийцы предали Христа, когда сожгли Савонаролу».
Вечером того же дня он узнал, что гонфалоньер Пьеро Содерини учинил великую несправедливость: не сдержав своего слова, передал мрамор для ваяния фигуры Давида юному наглецу Микеланджело Буонарроти.
Неделю спустя Леонардо покинул Флоренцию. Он отправился в Пьомбино на службу к Чезаре Борджиа7, грамотой которого был назначен главным архитектором и военным инженером всех городов, захваченных герцогом.
Сквозь неплотно сомкнутые веки пробивается яркий поток света – из круглого зеркального прожектора, зависшего над ней. Вокруг много мониторов с цветными и монохромными дисплеями. Сама она неподвижно, как бабочка в гербарии, пришпилена к лабораторному столу проводами, зажимами и трубками. На голове и по всему телу закреплены датчики. Из локтевой вены правой руки постоянно берут кровь на исследование и вводят какие-то жидкости. Кажется, её изучают, как лабораторную крысу. Очевидно, это инопланетный космический корабль, а она находится в одной из его лабораторий, освещённой искусственным светом. Она видит только белоснежный потолок со слепящими прожекторами и стерильно-белые стены. Инопланетяне похожи на людей: в голубых одеждах свободного кроя, волосы спрятаны под шапочками, лица – под масками.
Они бесшумно и деловито передвигаются по комнате. Иногда кто-то из них касается её тела холодными резиновыми руками. На металлических столиках лежат предметы, напоминающие хирургический инструмент. Общаются они между собой беззвучно. Когда Лиза пытается освободить руку, тот, что рядом, кричит, но тоже неслышно – она догадывается об этом по втягивающейся маске в том месте, где должен быть речевой аппарат.
