– Я думаю, что мы не можем найти Пашку, потому, что он попал в другую эпоху.
– В каком смысле? – уточняет Миша, очищая банан, и отламывает дольку шоколада, заботливо командуя:
– Открывай рот. Тебе надо срочно подкрепиться.
– Более того, мне кажется, что Паша – это… – она замолкает, пытливо вглядываясь ему в лицо. – А что ты знаешь про Леонардо да Винчи?
Миша замирает: в одной руке – плитка швейцарского Линдта, в другой – наполовину очищенный банан в свисающей кожуре. Лизе не терпится поделиться своей догадкой. Она пытается быть лаконичной, но в то же время хочет привести все аргументы сразу и понимает: получается сбивчиво, не убедительно.
– Совпадает очень многое: он был левшой, вегетарианцем, про его детство почти ничего неизвестно, знал английский, но главное не это. Главное – его Мона Лиза. Теперь ты понимаешь, почему я на неё похожа? И почему у нас одно имя? Не бывает столько случайностей сразу.
– Ты похожа на свою бабушку, – растерянно говорит Миша, – пожалуй, я схожу за чаем.
– Да, похожа, но что это меняет? На портрете – я, а нарисовал его Пашка по памяти. Я знаю, уверена. Всё ведь очень логично, – она удерживает его руку, старается говорить без излишней эмоциональности, чтобы звучало вразумительно, а он ей поверил.
– Лиза, пожалуйста, я прошу тебя, позавтракай. Ты три дня ничего не ела, а я скоро вернусь, – говорит Миша и уходит за чаем.
Она сидит в постели, согнув колени, откинувшись на подушку, смотрит на всхлипывающую во сне старушку, послушно съедает ломтик шоколада. Нужно сосредоточиться, приказывает она себе. Сумятица, царившая в последнее время в голове, исчезает, и Лиза удивляется, как ясно и чётко выстраиваются её мысли, как аргументированы все доводы. Каждый факт находит своё место и разумное объяснение.
«Миша ничего не понял, приняв сказанное за бредовую идею. Конечно, ему нужно время, чтобы осознать, – рассуждает Лиза, – любой здравомыслящий человек на его месте тоже счёл бы это бредом, но разве может быть столько совпадений? Это же очевидно. Почему сер Пьеро так никогда и не усыновил Леонардо? Хотя мог бы – всю жизнь помогал ему. Незаконнорождённых отпрысков тогда признавали легко. Иметь бастардов не считалось зазорным. Значит, сер Пьеро не считал Леонардо своим сыном. Из текста Франческо следует, что мальчик, потерявший память, случайно оказался в Винчи. Мальчик из ниоткуда со знаниями про подводную лодку и танк, парашют… Но если Франческо Мельци – сын Леонардо, а Пол – потомок Франческо, то Пашка, будучи сыном Пола… Получается кольцо, замкнутый круг. Господи! Действительно, бред какой-то. Кто же в него поверит? – отчаявшись, заключает она. Ей становится страшно от собственных мыслей, но она чувствует, что ухватила нужную ниточку, как в задаче по геометрии: важно подобрать подходящую теорему, и готово решение. – Франческо Мельци рассказал только то, что слышал от Леонардо или прочитал в его записях. Надо досконально изучить всё про портрет Моны Лизы. Не просто так он возил его всю жизнь с собой. Наверняка, ответ таится в нём. Женщина на картине изображена беременной, а если она – это я, то значит, Мона Лиза беременна Леонардо, то есть я беременна – Пашкой. Выходит, он подавал знак, что ему ещё предстоит родиться в будущем? Все ответы спрятаны в его картинах. Необходимо как можно скорее выбраться отсюда».
– Простите, а Ваш муж кто? – спрашивает соседка, сбивая с мыслей, выстраивающихся в законченную систему.
– Никто, – механически отвечает Лиза, но, уловив смысл вопроса, поправляет себя, – то есть он врач.
– А я жена академика Низовцева. Поэтому лежу всегда в этом отделении. Оно ведь только для привилегированных пациентов. Я два раза в год для профилактики обострений. Вот уже сорок лет будет. Мне, когда грудь удалили, все думали – рак, но, к счастью, обошлось. Ошиблись, оказалась – банальная мастопатия. Муж, правда, ушёл вскоре, узнав, что нет онкологии. Деток у нас не было, а он почти сразу на своей лаборанточке женился, молоденькой совсем, – соседка замолкает и добавляет через минуту: – Я тоже жить не хотела, когда впервые сюда попала, но ничего – живу. В прошлом году восьмидесятилетний юбилей отметила, – она смеётся, – и тоже здесь, в больнице. Они мне как родные. А к Коле на могилку только я хожу. Лаборанточка его сразу замуж выскочила. И дети у неё от второго мужа, а не Колины.
Едва слышно скрипит дверь, и Лиза опять встречается взглядом с глазами-маслинами. В них – любопытство дикого зверька. Она улыбается ему, протягивая плитку шоколада:
– Хочешь? Возьми.
Мальчишка на несколько секунд появляется в палате, смуглой рукой выхватывает шоколад и стремительно исчезает за дверью. «Лет двенадцать, может, меньше. Чудовищная больничная пижама в полоску, голова бритая, но хорошенький», – отмечает Лиза.
– А почему здесь дети лежат? Вы не знаете? – спрашивает она соседку.
– Так в детском отделении ремонт уже полгода. Кого выписали, кого по другим отделениям раскидали, а это Лёнька-цыганёнок, из беспризорников, четвёртый месяц здесь.
