– А я думаю, что подлечиться тебе не мешало бы. Ко мне в отделение очередь, между прочим, месяцами ждут. Для тебя, разумеется, в любое время.
– Спасибо за гостеприимство, но, пожалуй, я им не воспользуюсь. Расписка нужна?
– Обязательно. И от мужа тоже.
– А ты уже успел признать меня недееспособной?
– Лиза, но мы с тобой даже не поговорили. Куда ты так торопишься?
– Где я могу написать отказ от пребывания в клинике?
– Ну что ж, твоё право, – соглашается Раевский.
Он отставляет бокал, с неохотой приподнимается из кресла, жестом приглашая пройти за собой:
– В кабинете будет удобней.
Кладёт перед Лизой несколько листов бумаги. Из нагрудного кармана халата появляется «Паркер» с золотым пером в хромированном корпусе.
Раевский стоит рядом и насмешливо наблюдает, как подрагивает её рука и разъезжаются буквы.
ТОМСК. АВГУСТ 1993 ГОДА
Появление Пола он встречает как неизбежный, но предсказуемый катаклизм в сейсмической зоне. Предполагал: рано или поздно это может произойти, но не ожидал, что окажется столь уязвимым.
Лиза ни разу так и не обмолвилась про то московское лето в восьмидесятом. Ни двенадцать лет назад, когда бледная, с осунувшимся лицом и потухшим взглядом после многочасовых допросов высматривала его в сквере, потом, пристроившись на краешке скамейки, тоскливо молчала, покусывая сосновую иголку. Ни позднее, когда с нарочитой небрежностью, будто в шутку, предложила зайти в загс. А он был безмерно благодарен ей – сам бы никогда не решился, опасаясь, что его «предложение руки и сердца» в той ситуации выглядит неуместным или даже оскорбительным. В какую передрягу вляпалась она, оставалось только догадываться.
Когда Пашка откопал злополучную фотографию и пришёл к нему с вопросом: «Кто это рядом с мамой?», Миша смутился, мямлил что-то невнятное про коллегу, хотя достаточно было одного взгляда: Пашка – уменьшенная копия белокурого типа, недвусмысленно приобнявшего Лизу за плечи. Взглянув на сына, Миша понял – очевидное сходство с красавцем на фотографии не прошло незамеченным. Пашка стоял рядом и не сводил с него вопрошающих глаз – ждал ответа. Но что он мог сказать, если и сам ничего не знал? Только мучил себя догадками. Разговор случился полгода назад, сразу после рождественских праздников. С того времени сын демонстративно обращался к нему только по имени. Наверно, так выглядит расплата за ложь и неуверенность, подводит черту Миша.
Он стоит на кухне, извлекая из красной пачки «Marlboro» четвёртую за день сигарету. Затягивается неторопливо, глубоко, с наслаждением выпуская замысловатые кольца дыма в распахнутое настежь окно. Август стоит на редкость тёплый, без дождей. Но лето на исходе: в пышных кронах лип, достигших четвёртого этажа, он замечает первые золотые сердечки – проблески осени.
Рисунок, который он позже нашёл под диваном и скрыл от Лизы, удивил его: странный набросок «Троицы» Рублёва. В центральной фигуре ангела он с изумлением признал себя, а лик другого явно срисован с эффектного блондина на фото. Правый ангел остался безликим – пустой овал и в нём жирный – красным фломастером – вопросительный знак. Видимо, поправки в рисунок Пашка внёс позднее. Первое чувство, шевельнувшееся в душе, – признательность сыну – он прощён. Уже потом ощутил холодок причастности к чему-то мистическому, которое Пашка словно предчувствовал. Что он хотел сказать этим пустым овалом с вопросом?
Как связаны раздумья двенадцатилетнего мальчишки об отцовстве с иконой? Порой Мише кажется, разгадав смысл образов, оставленных на бумаге детской рукой, он поймёт нечто важное, ускользающее от него. Свой поступок он рассматривает глазами сына, подолгу мучительно размышляя о нравственной стороне содеянного, и – с каждым разом всё уверенней – убеждается: Пашка бы его одобрил. Ложь во спасение – вроде бы и не ложь, а исцелить от горя способно только время.
Затянувшись в очередной раз ядовитой дрянью, без которой не может теперь прожить более получаса, он убеждает себя: ни психологам с их замшелым психоанализом, ни психиатрам с бесчисленной россыпью разноцветных драже и капсул – это не под силу. Ни один антидепрессант и транквилизатор или нейролептик не сравнятся с ним. Медленно? Да, не сразу, но так уж устроен человек: что бы ни случилось – ко всему привыкает. Говорят, преступники, выйдя на волю после долгого срока, тоскуют по тюрьме. Привычка свыше нам дана… Динамический стереотип – вот истинный отец привычек, а мозг обожает работать по его указке. Психические связи формируются на основе банальных условных рефлексов. Все мы, по сути, собаки Павлова. Кусочек сахара – и закапал, побежал тонкой струйкой в колбочку мутный ручеёк желудочного сока. Всё элементарно, на грани примитива. Со временем сформируется новый стереотип поведения, сотрутся из памяти многие события. Время задвинет на самые дальние полки своей кладовой воспоминания, доставляющие сейчас невыносимую боль утраты.
