На кровати, раскинув руки, лежала Агата. Из рассеченного горла уже не шла кровь, глаза смотрели на лепнину на потолке, а от краешков черных губ к мочкам ушей расходилась кровавая улыбка.
Филиппов тоже посмотрел на кровать, невольно прижал руку ко рту и ткнул револьвером прямо в Радкевича:
– О чем вы говорите, Константин Павлович? Немедленно заложите за голову руки, Радкевич! Вы арестованы за убийства Анны Блюментрост, Екатерины Герус и этой неизвестной и за покушения на Зинаиду Левину и Евдокию Миронову.
– Это не он, Владимир Гаврилович. – Маршал взял стул, поставил спинкой к так и не поднявшему голову Радкевичу и сел верхом напротив молодого человека. – А неизвестная на кровати – Мария Карповна Будочникова, падчерица нижегородской полковничьей вдовы Анастасии Игнатьевны Будочниковой, пропавшая без вести как раз после того, как убила свою мачеху.
В висках стучало: «Трус! Трус! Трус!» Ноги несли его куда-то, не заботясь о том, чтобы уточнить у головы маршрут – та была занята совершенно другими делами. Повторяющееся слово не мешало думать, оно будто бы выступало оркестровым сопровождением для основной мелодии.
«Она сошла с ума! Она совершенно определенно спятила! Нельзя убивать людей. Даже плохих и порочных нельзя. Кто она такая, чтобы решать чью-то судьбу? Кто я такой?»
Обогнув полгорода, ноги вынесли его к «Столбам». Ни есть, ни пить не хотелось, но нужна была точка опоры, и Николай взялся за бронзовую ручку.
Внутри никого не было, только за стойкой слюнявил карандаш и что-то царапал им в учетной книге буфетчик дядя Яша. Поздоровавшись за руку, Николай уселся напротив.
– Чаю?
– Водки налей, дядь Яш.
– Не отпускаем мы, Николаш. Знаешь ведь.
– Налей, очень прошу. Я же не залетный, не сдам. Очень надо.
Буфетчик удивленно выгнул седую бровь, но ни спорить дальше, ни выпытывать ничего не стал: налил из начатой бутылки в стакан в черненом подстаканнике, поставил перед Николаем, достал из-под стойки калач. Коля много раз видел, как взрослая публика пьет водку, дело это не казалось ему особо хитрым. Он взял стакан за ручку, посмотрел на прозрачную жидкость на дне, взболтнул, одним движением опрокинул себе в рот – и схватился за горло. Из глаз брызнули слезы, хотелось глотнуть воздуха, но первый же вдох обжег небо. Он с благодарностью схватил протянутый калач, жадно впился в него зубами. И обжигающий огонь от горла уже более приятным теплом опустился в желудок, разлился по всему телу, от кончиков волос на стриженой макушке до больших пальцев на ногах. Он прожевал откусанный кусок, отхватил второй, подвинул пустой стакан дяде Яше.
– Еще!
Буфетчик снова плеснул из бутылки:
– Последняя. И закусывай.
Вторая пошла уже легче. Николай понюхал калач, отложил, расстегнул пуговицу на воротничке, поставил оба локтя на стойку и подпер кулаками голову.
«Или я правда трус? Она же меня использовала! Душу мне изгадила всю. Как я без нее жить буду? После нее как? Знал ведь, что гадина, но верил. Думал, что со мной все иначе будет. А она?»
Перед глазами всплыло отрешенное лицо Анастасии. Глаза безразлично смотрели сквозь него и будто скучали, ждали, когда он уже наконец уйдет.
«Не уйду! Не со мной – так ни с кем! Только не так, как Машка хочет. Без подлости! Глядя в глаза убью! Чтоб знала, за что умирает!»
– Деньги-то есть, Николаш? Или записывать в книжку?
Коля достал из кармана монетку, положил перед собой.
– Дядь Яш. Скажи – а ты людей убивал?
Буфетчику было на вид лет пятьдесят, и авторитетом он пользовался у местной братии непререкаемым. Никто не знал ни фамилии, ни отчества, и очень может быть, что и звали «дядю Яшу» вовсе не Яковом. Он не говорил на блатном жаргоне, не матерился, но ни один из завсегдатаев «Столбов» никогда не перечил этому тихому дядьке. Была в нем сила, и местные золоторотцы чувствовали ее инстинктивно, как собаки чувствуют человека, на которого нельзя скалить зубы.
Однажды прошлым летом Николай сам был свидетелем очень показательной сцены. Под вечер завалилась в чайную компания из трех уже подвыпивших фартовых, не местных, гастролеров, коих в дни ярмарки прибывало в Нижний сотни. Уселись за свободный стол, и один из троицы начал требовать у полового водки: кричал, что всех угостит с хорошего хабара, стучал об стол тугим бумажником. Половой оправдывался, объяснял, что спиртного здесь не продают, но гость саданул парню под дых и заорал, что если ему и его корешам не принесут водки и пожрать, он разнесет все заведение. В зале стало тихо. Дядя Яша медленно вышел из-за стойки, проковылял к беспокойному столику, наклонился к смутьяну, коротким движением ткнул ему в кадык, притянул к себе за ухо и, не повышая голоса, сказал:
– В «Столбах» таким, как вы, даже чая не наливают.
