Дружки баламута было кинулись на выручку, но тут же и полегли – сидевшие за соседним столиком синхронно усыпили их дубовыми табуретками. Шумного гостя дядя Яша так и проводил во двор за ухо, а тихих его товарищей вынесли постоянные гости. Бумажник, которым хвалился скандалист, остался на столе. Дядя Яша поставил всем водки (Кольке и Юрке перепало по стакану чая с баранками), а бумажник спрятал под фартук. Никто не возразил.
И вот теперь, захмелев от выпитого, Николай решил, что лучше дяди Яши никто его не научит, как быть дальше. А тот молча забрал из рук у Коли подстаканник, сунул в мойку, вытер капли на столешнице.
– Дядь Яш… Прости… Я чего-то… Водка все, – побледнел Николай. Он уже прямо чувствовал на своем ухе железные пальцы.
– Домой ступай. – Николай сполз со стула, на ватных ногах направился к выходу. – Фуражку забыл. Накажут.
Коля был готов смириться с тем, что за фуражку и правда придется пострадать, но послушно развернулся, взялся за протянутый козырек, потянул, но дядя Яша не спешил разжимать пальцы.
– Не знаю, что у тебя стряслось, парень. И не спрашиваю. Но ты запомни: чужой жизнью распорядишься – своей вовек апосля хозяином не будешь. Уж мне-то поверь.
Николай уже почти час торчал на скамейке в Губернаторском саду, надвинув на глаза фуражку и сунув руки в карманы кителя. В правом кармане лежал вытащенный у Юрки складной охотничий нож – единственная его память об отце. Время от времени Николай мокрой ладонью сжимал рукоятку с утопленным в нее лезвием, будто напитывался решимостью, но так пока ни на что и не решился.
На другой стороне аллеи, едва видимые через кусты сирени, сидели они – Настя и ее новый объект интереса. Сомнений никаких не оставалось – Коля тенью сопровождал их от дома Анастасии с трех часов дня. Сперва они попили кофию с пирожными на летней веранде французской булочной у Кремля, при этом кавалер перецеловал Насте пальцы на обеих руках. А когда они переместились на скамейку в сад, так и вовсе к шее прикладывался, щекотал стрижеными усиками ухо.
Николай то наливался кровью, то покрывался холодным потом, пыхтел, всячески себя обзывал и несколько раз даже вскакивал с места, делал несколько шагов в их направлении, но снова садился и снова ругал себя за нерешительность. В конце концов он не выдержал, в очередной раз мысленно вынес себе приговор – трус, резко поднялся и, спрятав голову в плечи, зашагал к выходу. Черт с ними! Пусть живут и радуются.
Он уже почти дошел до ворот сада, так и не отрывая взгляда от гравийной дорожки, как услышал со спины насмешливый голос:
– Николай? Ты что, следишь за мной?
Еще сильнее ссутулившись, он медленно повернулся. Настя в белом летнем платье, обшитом кружевом, стояла под руку со своим спутником в щегольской клетчатой тройке, которые так полюбили коммивояжеры и купцы новой формации, и с брезгливой улыбкой смотрела на него.
– Настасья Игнатьевна, что это за прыщ? Он вам докучает?
Ее кавалер, отставив в сторону трость с набалдашником в виде лошадиной головы, смотрел на Николая как на назойливую муху.
– Да так, Савелий Андреевич. Просто старый знакомый.
Николай поднял голову, сжал кулаки:
– Знакомый?! Просто старый знакомый?! А теперь у тебя новый знакомый?! Ах ты… Ах ты!..
Все обидные слова, приходящие на ум, казались недостаточно сильными, не увесистыми. Он бессильно раскрывал рот, ему не хватало воздуха. Медленно вытащив из кармана нож, Николай дрожащими пальцами раскрыл лезвие и шагнул к улыбающейся Анастасии.
– Убью!
Обида ударила в голову, перед глазами поплыли красные круги. Он, уже ничего не соображая, рванулся вперед, выставив руку в сторону белого кружевного пятна, охнул от резкой боли в локте, обернулся на пятно клетчатое и лишь увидел, как и без того смазанный окружающий мир заслонился бронзовой лошадиной головой и взорвался искрами.
Какое время душа его пребывала вне тела, он не знал, но когда сознание вернулось, находился он в том же месте, лишь поменялся угол зрения: линия горизонта стала вертикальной, возле самых глаз чернели слегка запорошенные гравийной пылью сапоги, а за ними – модные лакированные штиблеты и белые дамские башмачки с пуговками.
– Придется вам, господа, как он очухается, со мной до участка прогуляться, показания оформить, стало быть.
Николай чуть повернул голову. Над сапогами напуском нависали темно-синие штаны с тонкими красными лампасами и «селедкой»[31] в черных ножнах с золотым оконечником – городовой! Вот дурак, видел же его у ворот, когда входил в сад!
– Прям уж придется? – Настин голос звучал так же насмешливо.
– Покушение на убийство, не шутки ж!
– Бог с вами, да кого он мог убить? – в тон Насте усмехнулся ее ухажер. – Разве что такого же мальчишку. Посажу его сейчас на скамейку, пусть домой чешет, как очухается, к мамке.
Но городовой заупрямился:
