В эту самую комнату, освободив для доктора и фотографа двадцать четвертый номер, переместились Владимир Гаврилович с помощником и Радкевичем. Впрочем, по последнему было не понятно, заметил ли он смену интерьера – взгляд был остекленевший, отсутствующий, по щекам время от времени текли слезы, которые он забывал вытирать. Когда его попросили встать, он встал, когда перевели под руку в другой номер, послушно пошел, велели сесть – молча сел.
Владимир Гаврилович остался в дверях, все еще опасаясь попыток к бегству, хоть и понимал, что, видимо, он не обладает информацией, необходимой для правильного восприятия происходящего. Револьвер тем не менее спрятал и теперь с немым вопросом, смешанным, как ему казалось, с укором, наблюдал за действиями своего скрытного помощника. Тот же снова поставил стул напротив Радкевича, снова оседлал его и спросил:
– Поговорим, Николай Владимирович?
Радкевич поднял глаза на Маршала:
– О чем?
– О ком. Об Агате. Или лучше называть ее Марией Карповной?
Радкевич мотнул головой:
– Не надо. Она хотела забыть это имя.
Маршал согласно кивнул:
– Давно вы знали о ее кровавом увлечении? – Радкевич снова принялся изучать узоры на ковре. – Николай Владимирович, вы поймите, что сейчас будет определяться, станем ли мы вас воспринимать как свидетеля или как соучастника. И ваша верность ее памяти играет против вас. Итак, когда вы узнали?
– Я начал подозревать, когда Зинаида Ильинична рассказала мне об убийстве своей детской подруги. И о той первой девушке, из Невы.
– Почему вы решили, что это Агата?
Радкевич снова замолчал, встал, посмотрел на Филиппова, потом на окно. Владимир Гаврилович медленно отодвинул полу пиджака, выразительно положил руку на рукоять револьвера.
– Успокойтесь, Владимир Гаврилович. Николаю Владимировичу некуда и незачем бежать. И пытаться себя убить, выпрыгнув из окна, вряд ли получится, господин Радкевич – второй этаж, под окнами кусты. Максимум поломаете ноги.
Радкевич снова посмотрел на Маршала.
– А вы давно знаете, что это она?
Константин Павлович указал на стоящий перед ним стул:
– Хорошо. Давайте договоримся так: я рассказываю хронологию своих изысканий, а вы потом меня поправляете или дополняете. Идет?
Радкевич сел, а Маршал, напротив, – встал, зашагал туда-сюда по комнате.
– Следует для начала сказать, что в вашей причастности к убийствам я не был уверен с самого начала. Вернее, нет. Когда выяснилось, что вы – тот самый Радкевич, матрос с «Мстислава» и постоялец ночлежки Макокина, я вас, конечно, подозревал. И ваше бегство эти подозрения укрепило. Но чем больше я размышлял, тем больше сомневался. Мы с Владимиром Гавриловичем были уверены, что убийца и нападавший на Зину – один и тот же человек. Эту уверенность подкрепил повтор фразы «Смерть красавицам» на стене в квартире, где убили нашего сотрудника Отрепьева. Но в то, что вы способны причинить Зинаиде Ильиничне вред, я не верил.
Из глаз Радкевича опять полились слезы.
– Однако также понятно мне было и то, что вы убийцу знаете. Или, вернее, он знает вас и даже использует ваше имя. Плюс нападения в балтийских портах, совпадающие с датами стоянок «Мстислава Удалого». Значит, убийца тоже был на корабле. И он не просто называл ваше имя, устраиваясь на ночлег. Он пытался имитировать вашу внешность. И тут я зашел в тупик: вы сбежали, а кроме вас никто мне помочь не мог. Слежка за «Квисисаной» ничего не давала.
Константин Павлович достал папиросы, предложил Радкевичу.
– Не курю. Я же говорил.
Маршал пожал плечами, закурил сам и продолжил:
– Оставалось ждать. Ваш портрет был у каждого филера, каждого дворника и городового, в кассах всех вокзалов и портов, даже «охранка» искала вас. Но вы не дали шанса никому из этих достойных людей получить за вас благодарности и награду – вы прислали Зине письмо.
– Письмо? Зинаиде Ильиничне? Я не…
– Да, теперь я знаю, что вы его не писали. Писала Агата. Но я так обрадовался, что даже не стал сличать почерки. А тогда я понял, что у вас есть сообщник в «Квисисане». Признаюсь, сперва я подумал на буфетчика: днем он мне говорит, что не узнает вас на фотографии, а через несколько часов нам приносят заказанные у него эклеры с письмом от вас. Какие еще можно было сделать выводы?
Он обернулся на Филиппова, тот согласно кивнул.
– Вечером я вернулся в ресторан, поговорил с Санькой. Тот так испугался перспективы оказаться в участке, что я засомневался, он ли это. Понятно, что я не поверил ему на слово и установил бы за ним наблюдение, но! Тут Агата показывает номер, явно намекающий на убийства проституток. И у меня как выключатель в голове щелкнул! Стихи! Сначала про «песни раненых дев нарумяненных»! А теперь это последнее стихотворение со строчкой «Смерть красавицам»! Она мне сказала, что прочитала ее в газетах. Но ни в одной газете об этом не упоминалось!
