Улыбнись навсегда (сборник) полностью

Старикан жог. Отжигал и рассекал. Притом не нахлобучивая.

Но дальше начиналось…

Поднявшись до вершин земного видения и ведения, Толстой спутал земное и небесное ведения и решился превзойти небесное Разумение — разумением же, только земным. Это было самоубийством разума с целью одним разумением, единою логикой выйти на саму истину. Не «к тому месту, откуда ее удобнее всего обозревать», а прямо — попасть в истину, как в яблочко. В десятку.

Истина не помещается в яблочко, как «Россия не вмещается в шляпу». Но он считал, что все можно определить. Словом-делом.

Знал бы он то, что знаем мы сегодня. Численность заключенных в российских тюрьмах на 1890 г. — дата окончания романа — ок. 110 000 человек. Численность заключенных в российских тюрьмах на 2007 г. — ок. 884 000 человек. В восемь раз — в 21-м, цивилизованном веке. Между тем количественно Россия не выросла.

Знал бы он, и как обращаются с заключенными, не в самой худшей из тюрем, Бутырской, ныне Бутырский СИЗО № 2. В этой самой большой из столичных тюрем (которую, кстати, Толстой, работая над романом, в январе 1899 года и посещал, навещая надзирателя Бутырской тюрьмы И. М. Виноградова и расспрашивая его о тюремном быте; в апреле 1899 года Толстой приехал в Бутырскую тюрьму, чтобы пройти с отправляемыми в Сибирь осужденными путь до Николаевского, ныне Ленинградского, вокзала, а затем изобразил этот путь в романе) — в самой большой московской тюрьме не хватает уже мест и нар, и зэка спят стоя или в очередь.

Знал бы он и как за это время цивилизовались немецкая, французская, итальянская и проч. тюрьмы Европы. Тогда его тезис — а это главное в романе: тезисы, почерпнутые Нехлюдовым из Евангелия, и главный среди них — «не осуждай и не суди никого», потому что ты сам такой же преступник, как тот, кого ты судишь, — подвергся бы им же сильному сомнению. Думаю, он сказал бы: нет, нужен суд, и человеческий; только другой… Думаю, он много чего сказал бы другого, не того, что говорил… Все смешалось в голове Толстого.

А может, и нет. Уж если он стоял на своем, то стоял. А я лежал — и в таком комфортабельном положении, как загипнотизированный, читал:

«…дело это состояло в разрешении вопроса о том, что такое, зачем и откуда взялось это удивительное учреждение, называемое уголовным судом, результатом которого был тот острог, с жителями которого он отчасти ознакомился, и все те места заключения, от Петропавловской крепости до Сахалина, где томились сотни, тысячи жертв этого удивительного для него уголовного закона.

Из личных отношений с арестантами, из расспросов адвоката, острожного священника, смотрителя и из списков содержащихся Нехлюдов пришел к заключению, что состав арестантов, так называемых преступников, разделяется на пять разрядов людей.

Один, первый, разряд — люди совершенно невинные, жертвы судебных ошибок, как мнимый поджигатель Меньшов, как Маслова и другие. Людей этого разряда было не очень много, по наблюдениям священника — около семи процентов, но положение этих людей вызывало особенный интерес.

Другой разряд составляли люди, осужденные за поступки, совершенные в исключительных обстоятельствах, как озлобление, ревность, опьянение и т. п., такие поступки, которые почти наверное совершили бы в таких же условиях все те, которые судили и наказывали их. Этот разряд составлял, по наблюдению Нехлюдова, едва ли не более половины всех преступников.