…За окнами идут поезда, я знаю, куда они идут — это гудки на север, в Вупперталь, Мюнстер, Хаген, а то и дальше — с пересадками — в Гамбург, Берлин, Ганновер… и на юг, в Висбаден, Майнц, Франкфурт. Это все так недалеко по сравнению с теми, которые шли рядом с моим привокзальным домом в Самаре по Казанской железной дороге, например, Ташкент, Самарканд… 8 часов до Оренбурга — а там уже Азия, я еще помню старую Азию, где-то вблизи Сыр — или Аму-Дарьи (мне было 12, я только на уроках имел пятерки по географии), но помню, как женщины входили в вагоны с кошмами, полными воняющим животным чалом — верблюжьим кумысом… Обойдусь без чала — мне, как диабетику, он, кажется, не показан. Или показан? Лучше не смотреть. А еще лучше чалить отсюдова; да уж не убежишь, если жить не надоело. А если надоело? А это ты сам решай: переливание крови — нужно только живому. Но тебе ее переливают — и ты ее принимаешь. Неизвестно чью, но твоей группы. Ну и молчи. Лежи, пока капает. Скажи спасибо. Кровь дорога — и не только в денежном измерении. Кто-то отдал свою кровь не для того, чтобы ты ворчал, типа того: жизнь скучна, а смерть страшна. Кто-то, кто отдает тебе кровь, не спрашивая: тебе не надо? так я отдам ее другому, кому нужнее. Ах, нужна… тогда лежать руки по швам, работать кулачком, так-то оно лучше.
Ночь полна страха. Это от темноты.
На свету боишься меньше. На свету отвлечься можно: больше предметов вокруг тебя выявляют свой характер, вытесняя из тебя — твой.
Откуда я заплыл, чтобы выплыть и всплыть здесь, в кардиологической палате Централ Клиникум? А? Отвечай. Или я путаю и нахожусь в алльгемайне стацион — общем отделении психиатрической клиники? А? Отвечай.
Ладно, напомню тебе. Привезли меня-тебя четыре санитара, там два часа, на ночь глядя, испытывали. Взяли из вены крови пять пробирок, сделали «долгую» ЭКГ с кобурой на поясе часа на полтора. И еще полтора часа расшифровывали.
Ну ладно, я лежал как живой. Я им и был. Лежал и лежал и лежал. Потом сажают на роллстул — и на 4-й этаж. Боже, снова он, все тот же мой четвертый. Отделение кардиологическое и онкологическое. Лейся, песня! Тут по коридору — сплошной Клод Моне. В факсимильных репродукциях. Часто в натуральную величину. Сколько-сколько радости должен он приносить нам — детишкам гнезда онкологического, кардиологического, гематологического, гастроэнтерологического, сколько положительных эмоций будить, будировать, будоражить в нас, обитателях и завсегдатаях мимоидущего рая. Какими обещаниями он манит на волю, в стога Живерни, купальни Аржантейля, на бульвары Капуцинов и авеню Опера! В утра, дни, подмосковные вечера Руанского собора! Только выполняйте предписания врачей, только позвольте нашей врачебной команде поставить вас на ноги — и насладиться радостью жизни, бегом, бегом, к скалам в Бель-Иль и Этрета! Не мы же вам помешаем, мы вас лишнего койкодня не задержим: каждый день стоящ, а точнее дорогостоящ, а стало быть, раз вы уже здесь — значит, без этого уже вам никак не обрадоваться жизни.
Эти картинки здесь — поддерживающая терапия, указующая цель наших совместных стремлений; и она не за горами. Буживаль! Вот оно, солнце импрессионистов! Тут, в этом-то жизнеутверждающем местечке, в 30 км от Парижа, несчастный человек, Тургенев Иван-то Сергеевич, долго-долго умирал, от первых признаков до того, пока, наконец, не умер здесь же от несказанно мучительнейшего и мутившего помрачениями его рассудок рака позвоночника с метастазами в сердце (!), прошло 5 лет… 5 лет непрерывной боли! жуткое, жуткое дело.
Как известно от одного сказителя, смерть — это бы еще полбеды, беда — внезапная смерть. Напротив, боль внезапная, мгновенная — это еще куда ни шло, можно потерпеть; а вот продолжительная, каждодневная многолетняя мучительная боль — это беда бедовее некуда; она превращает человека в… Остановлюсь за своей невозможностью назвать словом этот кошмар: просто превращает-извращает человека.
Тургенев умер в 65. Толстой в 82. По тем временам очень много. Даже и сейчас не так мало. Он был силён во всех смыслах слова. И из души просто так не выводился. Но, належавшись с ним в лежку, я, кажется, удумал, как его в себе извести. Да попросту: возьму любой случайный предмет и посмотрю, что напишется о нем, если применить стиль и логику Толстого. Тогда, если схвачу этот якобы безыскусный прием, меня отпустит.
И вот плоды творческого раздумья: